– Посмотрим.
– Я абсолютно серьезен, Эдди. Твоего постоянного присутствия больше не требуется.
– Да, сэр. Как скажете, сэр, – закивал Эдди, как подобает хорошему слуге, хотя вовсе не был согласен с хозяином. – Сегодня утром вы повезете даме букет?
– Почему у тебя сложилось такое впечатление? – осведомился Дафф, полуприкрыв глаза.
– Ваша ма прислала прелестную бутоньерку из фиалок, сэр.
– Интересно, как это раньше я ухитрялся привлечь внимание дамы без столь усердной помощи родных?
– Думаю, вы просто шли на приступ, сэр, и все портили, – совершенно серьезно ответил Эдди. – Хотя именно это и нравилось дамам.
Даффу неожиданно показалось, что все женщины, с которыми он успел переспать, были всего лишь прелюдией к его отношениям с Аннабел, пусть пока и платоническим. Хотя это тоже может измениться.
Он впервые признал, что между ними может что-то возникнуть.
– Вероятно, ты прав. Мисс Фостер действительно не похожа на остальных, – пробормотал он, потрясенный огромной разницей между прошлым и настоящим. Почему теперь он так много думает о чувствах Аннабел? Ведь раньше он не придавал значения подобным тонкостям!
– Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление, сэр.
– Не знаю, как и почему, – вздохнул Дафф, пытаясь осознать, что происходит. Или все это неестественно?
– Полагаю, скоро вы сами все узнаете.
– Может, и узнаю, – согласился Дафф, решив, что Эдди прав и дело тут не в пятистах фунтах. Что же до остального, особенно желаний и стремлений леди… поживем – увидим.
Несколько часов спустя он шел по дорожке к двери коттеджа Аннабел, по-прежнему не уверенный в том, что именно чувства – побудительный мотив всех его действий. А если отказаться от пари? Повредит ли это его интересам?
Хорошо бы еще знать, в чем состоят эти интересы. Намеревается ли он всего лишь обольстить Аннабел, как всех остальных женщин, или просто хочет наслаждаться ее обществом, пока она остается в провинции?
Дилемма, которую он легко мог решить до своей болезни.
Да тогда это вовсе не было дилеммой. Просто удовлетворением чувственного желания. Но теперь… теперь он не был так уверен.
Черт, неужели он становится моралистом?
Неужели полученные на войне душевные раны превратили его в высоконравственного человека?
Дверь открылась, и на пороге появилась улыбающаяся Аннабел. Жаркое желание мгновенно пронзило его как удар молнии.
В этих облегающих панталонах любой намек на возбуждение будет очевиден. Поэтому он немедленно попытался подумать о чем-то еще, ну, хотя бы о цене на чай… если бы он ее знал… а еще лучше о том, как забавно хмурится отец, когда сердится.
Представшая его мысленному взору картина оказалась лучшим лекарством против похоти, и, переступив порог, он уже полностью владел собой. И тон был абсолютно нормальным:
– Вы хорошо спали?
Проклятие и адский огонь! Неудачный выбор слов: на ум немедленно пришел образ растрепанной Аннабел в ночной сорочке.
– Прекрасно. А вы?
Ее голос был таким же спокойным, как цвет платья оттенка голубиного крыла. Сама безмятежность. И он был благодарен ей за сдержанность.
– Тоже, – обронил он столь же бесстрастно, заменив мысленное изображение Аннабел в ночной сорочке более приличными картинами скачек. – Надеюсь, вы голодны?
Иисусе, неужели каждому его слову, произнесенному сегодня, суждено иметь двойной смысл?
– То есть я хотел сказать, что Эдди приготовил для нас целую корзинку с едой.
– Я так и поняла, – ободряюще улыбнулась она. По крайней мере у одного из них сохранился здравый смысл! – Эти цветы, надеюсь, для меня?
Очевидно, хорошо знакомая с мужчинами, находившимися в состоянии растерянности, она поощряла его, как школьника.
Дафф неприязненно нахмурился.
– Матушка подумала, что вам нравятся фиалки, – пробормотал он, протягивая ей цветы и гадая, уж не виновата ли в его неуклюжести новообретенная добродетель.
– Как мило с ее стороны, – улыбнулась Аннабел.
Когда он передавал бутоньерку, их пальцы на мгновение соприкоснулись, глаза на секунду встретились, и он неожиданно увидел то, что уже миллион раз наблюдал раньше.
Его неприязнь мгновенно исчезла. Он снова ступил на знакомую почву.
Аннабел не только влечет к нему, но она еще и готова на большее. Он готов прозакладывать свой титул.
– Как считаете, ваша матушка может передумать и согласиться сопровождать нас? – учтиво осведомился он, словно не заметил блеска желания в ее глазах. Словно у него на уме не было ничего иного, кроме их прогулки в это прекрасное летнее утро.
Аннабел покачала головой.
– Боюсь, мама всерьез взялась за сватовство, – ответила она, не менее его способная на лицедейство. – Она все старается оставить нас наедине.
– Мне стоит волноваться по этому поводу? – лукаво улыбнулся он.
– А вот это решать вам, – улыбнулась она в ответ. – Что могу сказать я?
– Значит, сватовство? – переспросил он, окидывая ее дерзким взглядом.
– Милорд, я пойму, если вы решитесь сбежать. – Ее взгляд, наоборот, был прям и спокоен.
– Дьявольски трудный выбор, – вздохнул он.
– Или предостережение.
– С другой стороны, хуже, чем при Ватерлоо, уже не будет! – улыбнулся он.
Аннабел рассмеялась.
– Боюсь, впервые за мной ухаживают столь романтически.
– Если вы серьезно насчет ухаживания, считайте, что я в вашем распоряжении! – объявил он. – Вы из меня веревки вьете и прекрасно это понимаете. Банальные слова, но так оно и есть.
Несмотря на легкую улыбку, ее серые глаза были серьезны.
– Почему бы нам не посмотреть, что из этого выйдет, милорд?
– Что, если я предпочту не играть в подобные игры? – бросил Дафф, возможно, подогретый месяцами целомудренной жизни. Или всему виной был се запах… аромат женщины?
– Но, милорд Дарли, я тоже никогда не играю в игры, – с суровой решимостью объявила она. – И вам, как никому, следовало бы это знать. Вся моя жизнь – это непрерывная цепочка ролей. Лучше идите, поздоровайтесь с матушкой, – внезапно переменила она тему так спокойно, словно они не обсуждали ничего важнее погоды. – А потом отправимся на пикник, устроенный Эдди.
Она произнесла слово «устроенный» с таким видом, словно считала, что Эдди движут некие скрытые мотивы.
– Успокойтесь, мисс Фостер, – немедленно вскинулся Дафф. – Я не строю никаких гнусных планов. Я нахожу подобные вещи бессмысленными.
– Ну вот, теперь я вас рассердила, – пробормотала Аннабел, поднося фиалки к носу и глядя на него с такой откровенной покорностью, что напомнила одну из работ Грёза, любившего рисовать смиренных женщин.
