Читаем без скачивания Жизнь Давида - Роберт Пински

Подобное смертоносному вероломству Давида против Урии, еще более отвратительное, чем убийство, которое повлекло за собой месть Иоава против Авенира, это внутрисемейное изнасилование рвет ткань жизни, и разрывы эти не заделать. Для Фамари изнасилование стало полной неожиданностью, но создается впечатление, что Авессалом знает о происшедшем и поэтому говорит с сестрой тоном почти виноватым; теперь это дело касается уже не Фамари, а его, второго человека в линии наследования:

«И посыпала Фамарь пеплом голову свою, и разодрала разноцветную одежду, которую имела на себе, и положила руки свои на голову свою, и так шла и вопила. И сказал ей Авессалом, брат ее: не Амнон ли, брат твой, был с тобою? — но теперь молчи, сестра моя; он — брат твой; не сокрушайся сердцем твоим об этом деле. И жила Фамарь в одиночестве в доме Авессалома, брата своего» (II Цар. 13, 19–20).

«Не сокрушайся сердцем своим»! «Молчи»! Хотя Авессалом велит Фамари не сокрушаться и не говорить о происшедшем, для него это дело вовсе не закончено. Не закончено оно и для других мужчин, которых касается:

«И услышал царь Давид обо всем этом, и сильно разгневался. Авессалом же не говорил с Амноном ни худого, ни хорошего; ибо возненавидел Авессалом Амнона за то, что он обесчестил Фамарь, сестру его» (II Цар. 13, 21–22).

Это последнее упоминание о Фамари. Она превратилась в легенду у тех же мудрецов, которые придумали, что Урия Хеттеянин получил Вирсавию, потребовав у Давида жену-израильтянку в награду за то, что снял доспехи, покрывавшие тело Голиафа. В талмудическом трактате Санхедрин сказано, что поскольку Фамарь родилась до того, как ее мать обратилась в иудаизм, то ее отношения с Амноном менее греховны, чем если бы они были в строгом смысле слова еврейскими братом и сестрой.

Молчание между Амноном и Авессаломом, двумя старшими братьями, продолжается в атмосфере сгущающегося гнева у одного и чувства вины у другого в течение двух лет, по прошествии которых Авессалом объявил праздник стрижки овец, куда пригласил Давида. И когда Давид отклонил приглашение, не желая обременять бюджет сына содержанием царской свиты, Авессалом предложил, чтобы вместо него присутствовали Амнон и все остальные царские сыновья. Вопрос Давида («Зачем ему идти с тобою?» (II Цар. 13, 26)) предполагает взаимопонимание с Авессаломом и новое, хотя и бесплодное, качество в отношениях с поколением, выросшим после проклятия Нафана.

Все сыновья Давида собрались на устроенный Авессаломом праздник стрижки овец в Ваал-Гацоре, и Авессалом позаботился, чтобы Амнон не пережил этой встречи. Это уже не то время, когда царь Саул собственноручно швырял в Давида копье, — личное участие в убийствах, вроде того, когда Иоав отвел Авенира в сторонку для частной беседы и вонзил в него меч, больше не практикуется. У этих царских сынков есть не только слуги, чтобы выпроваживать жертву после изнасилования, но и мелкие сошки для совершения братоубийства:

«Авессалом же приказал отрокам своим, сказав: смотрите, как только развеселится сердце Амнона от вина, и я скажу вам: „поразите Амнона", тогда убейте его, не бойтесь; это я приказываю вам, будьте смелы и мужественны» (II Цар. 13, 28).

Так и произошло: Авессалом скомандовал и прислужники убили его брата Амнона. И становится ясно, что это все еще продолжается история Давида. Реакция других сыновей царя, которые присутствовали при неожиданном убийстве посреди братской вечеринки, может показаться странной: они бегут в страхе за свои жизни, и их бегство описано лаконичнее, чем приготовление лепешек Фамарью: «Тогда встали все царские сыновья, сели каждый на мула своего, и убежали» (II Цар. 13, 29). Сыновья всеобщего любимца, изобретателя кольчуги и сочинителя псалмов, наследники мальчика, который убивал львов и медведей, а потом заколол великана, сбежали, показав себя не членами семьи, а россыпью трусливых аристократов, испугавшихся мятежа. Этот страх нельзя списать просто на нервы или слабохарактерность.

Похоже на правду, что слух о происшедшем дошел до Давида очень быстро. Его сыновья еще разбегались с праздника стрижки овец, каждый на своем муле, а их отец уже поверил слуху:

«Когда они были еще на пути, дошел слух до Давида, что Авессалом умертвил всех царских сыновей, и не осталось ни одного из них. И встал царь, и разодрал одежды свои, и повергся на землю, и все слуги его, предстоящие ему, разодрали одежды свои» (II Цар. 13, 30–31).

Эффект этого события состоит в том, что оно переносит внимание читателя с несчастной Фамари (ею пренебрегли трижды: насильник Амнон, мститель Авессалом и отец Давид) и всех ее братьев на Давида, который не только может вообразить массовое братоубийство, но и верит в него. Чтобы показать, сколь велика тень, брошенная на славу и власть Давида проклятием пророка Нафана, при царе появляется шустрый и хитроумный заговорщик, советчик Амнона Ионадав:

«Но Ионадав, сын Самая, брата Давидова, сказал: пусть не думает господин мой, что всех отроков, царских сыновей, умертвили; один только Амнон умер, ибо у Авессалома был этот замысел с того дня, как [Амнон] обесчестил сестру его; итак пусть господин мой, царь, не тревожится мыслью о том, будто умерли все царские сыновья: умер один только Амнон» (II Цар. 13, 32–33).

И когда сыновья в облаке пыли возвращаются домой, каждый на своем муле, кузен Ионадав, который столь же скрытен, сколь много знает, завоевывает доверие царя: «Тогда Ионадав сказал царю: это идут царские сыновья; как говорил раб твой, так и есть» (II Цар. 13, 35). Юный манипулятор хладнокровно успокаивает Давида, и это наглядно демонстрирует ту сеть подозрений, интриг и насилия, в которую, согласно пророчеству Нафана, попал Давид в наказание за злодеяние в отношении Вирсавии и Урии.

Перворожденный Авессалом бежит из страны в Гессур, где правит отец его матери. Давид скорбит по Амнону, но эхом повторяется история, когда от его горя по умершему первому ребенку Вирсавии довольно быстро не осталось и следа: «И не стал царь Давид преследовать Авессалома; ибо утешился о смерти Амнона» (II Цар. 13, 39).

Итак, сердце Давида — с живым сыном. Но Авессалом совершил преступление: он убил наследника царя Давида. Связанный противоречивыми чувствами или политическими интересами, Давид не может не мудрствуя лукаво простить изгнанного сына, по которому он скучает, — во всяком случае, он не может сделать этого до истечения определенного временного интервала. По прошествии трех лет Иоав придумывает способ убедить Давида (или, скорее, помогает царю убедить себя) распорядиться о том, чего жаждет его душа, — о возвращении Авессалома. Не исключено, что другие сыновья, бежавшие каждый на своем муле, противостояли возвращению братоубийцы Авессалома. Но три года кажутся Иоаву достаточным интервалом, чтобы страхи и осуждение поутихли. Иоав, чтобы добиться прощения или оправдания Давидом Авессалома, послал к Давиду «умную женщину» и «вложил в уста ее что сказать» (II Цар. 14, 3).

Иоав подучил женщину переодеться плакальщицей. Она вошла к царю и рассказала историю о двух сыновьях, которые поссорились в поле, и некому было разнять их, и один убил другого. А теперь, сказала она, как научил ее Иоав, ее семья требует, чтобы выживший своей жизнью искупил смерть убитого им брата: «И так они погасят остальную искру мою, чтобы не оставить мужу моему имени и потомства на лице земли» (II Цар. 14, 7).

И конечно, когда Давид обещает ей, что ее сына пощадят, она захлопывает капкан и просит его — в подобающе раболепном тоне — вернуть того, кого изгнал он сам: «ибо господин мой царь, как Ангел Божий, и может выслушать и доброе и худое. И Господь Бог твой будет с тобою» (II Цар. 14, 17).

Давид остается Давидом — он поддался на козни Ионадава, но не поглупел. Давид стремится увидеть истину за неподвижным, непроницаемым туманом почтения:

«И отвечал царь, и сказал женщине: не скрой от меня, о чем я спрошу тебя. И сказала женщина: говори, господин мой царь. И сказал царь: не рука ли Иоава во всем этом с тобою? И отвечала женщина и сказала: да живет душа твоя, господин мой царь; ни направо, ни налево нельзя уклониться от того, что́ сказал господин мой, царь; точно, раб твой Иоав приказал мне, и он вложил в уста рабы твоей все эти слова» (II Цар. 14, 18–19).

Драма чувствуется и когда он разговаривает с «умной женщиной», и — во всей полноте — когда он угадывает в этом маскараде руку Иоава. Царь вызывает Иоава. Военачальник простирается перед царем, опустив лицо к земле. И Давид приказывает Иоаву отправиться в Гессур и доставить Авессалома в Израиль; впрочем, юноше пока не разрешается видеть отца: «И оставался Авессалом в Иерусалиме два года, а лица царского не видал» (II Цар. 14, 28).

Следующий шаг Авессалома на пути к полному восстановлению в правах экстравагантно своеволен, как в какой-нибудь легенде, или в рассказах о мафиози, или в мифах о древнегреческих героях. Его поступок, поразительный в своем сумасбродстве, напоминает разрубание волов Саулом, он одновременно символичен и нарочито буквален. Но у Авессалома манеры получше, нежели у Саула, когда тот был только что помазан, — он молодой аристократ (его дед по матери — иноземный царь, а со смертью Амнона он стал старшим сыном Давида).