Он вздрогнул, сказал устрашенно:
— Нет–нет, что вы, глерд, как можно от моды… От всего можно, но только не от моды. Эй, открыть ворота!.. Сейчас я дам провожатого, здесь запрещено болтаться, в королевском саду везде порядок и благорастворение…
Провожатый, еще один глерд помоложе, но в таком же добротно дорогом костюме, выскочил из сторожки, выслушал, кивнул и обратился к нам одинаково ней–трально:
— Глерды, прошу вас. Я младший командир глерд Пэлс Гледжер. Коней можете оставить, их отведут к коновязи.
— Мы надолго, — предупредил я.
— Тогда в конюшню, — уточнил он. — За них не беспокойтесь, коней никто не обидит.
Фицрой хмыкнул, но покинул седло, как и я, но оба мешка снял, пояснив:
— А вдруг у вас тут вместо вина пьют воду?.. Я же умру от жажды.
Офицер улыбнулся.
— У нас хорошие виноградники и отменное вино. Но я вас понимаю, вино должно быть под рукой всегда. Пойдемте!
Фицрой проводил ревнивым взглядом слуг, что на–бежали из служебных помещений и ухватили коней под уздцы.
— А у вас тут с коням умеют? — спросил он с недо–верием. — А то у нас говорят, что в Дронтарии вообще на рыбах ездят…
Офицер усмехнулся.
— На рыбах только колдуны и чародеи. Остальные на конях. Прошу вас, идем во–о–он к тому зданию. Старайтесь не привлекать внимания…
— Почему? — спросил я.
— Время тревожное, — ответил он уклончиво.
Фицрой бросил на меня многозначительный взгляд,
я сделал непроницаемое лицо, и так шли, вроде бы вскользь поглядывая на встречающихся глердов.
Почти у всех одежда прошита золотыми нитями, жилеты из толстой кожи, что выдержит удар тяжелой стрелы, кожаные штаны и сапоги с раструбами до сере–дины бедра. У каждого на груди, как водится, золотая цепь, но вместо медальона у всех по зеленому камню, то ли изумруду, то ли что–то другое, я не каменист.
Женщин совсем мало, я покосился на приунывшего Фицроя, что–то Дронтария выглядит милитаризованной не меньше Уламрии, все суровые и напряженные.
Со стороны главного корпуса, куда мы направляем–ся, раздался дикий крик, полный муки и невыносимой боли.
Наш провожатый помрачнел, а я спросил невольно:
— Я думал, пыточные везде в подвалах…
— Здесь юг, — заметил Фицрой с неодобрением. — У них все не как у людей.
Офицер помрачнел, процедил сквозь зубы:
— Его величество предпочел бы пытки.
Крик раздался снова, страшный, нечеловечески му- читальный, словно от дикой боли душа стремится рас–статься с телом, но то никак ее не отпускает.
Я переспросил:
— Король пытает лично?..
— Король никого не пытает, — отрубил он.
Вид у него был такой, что я спросил невольно:
— Не понял… это король?
Он ответил хмуро:
— Да.
— Что с ним?
— Болен, — отрубил он. — Уже давно. И ему все хуже и хуже. Лекари говорят, осталось несколько дней. А то и часов.
Я покосился по сторонам.
— То–то столько повозок, украшенных золотом. Съехались все претенденты на трон?.. Это понятно. И понятно, почему почти нет женщн.
Он протянул руку, преграждая нам путь.
— Не сюда. Я проведу коротким путем.
Глава 11
Коротким этот путь не показался, совсем наоборот, нас с Фицроем довольно долго вели тесными коридо–рами, в одной из комнат велели оставить все оружие, так принято, ничего личного.
Дикий крик раздался совсем близко, за дверью, возле которой застыли стражи, несколько слуг и какие- то королевские советники с очень скорбными лицами.
Офицер сказал шепотом:
— Когда у его величества эти боли, крики слышны на половину города… Женщины плачут от сочувствия.
Я кивнул, я не женщина, да и не мой это король, а всех жалеть — язву желудка заработать, а демократ прежде всего должен беречь и жалеть себя, а также вос–хищаться собой и любоваться, это продлевает жизнь и повышает ее статусность.
— Грустно, — сказал я, — да, грустно. Но вы уверены…
Он ответил нехотя:
— Его величество не прекращает быть королем. И велит докладывать обо всем, что происходит в коро–левстве. Но все же, глерд, хотя от королевы Орландии с пустяком не пришлют человека, все же пощадите ко–роля и не задерживайтесь у него ни на минуту.
Я ответил с содроганием плеч:
— Глерд, я сам не выношу даже вида больных! Пе–редам послание и сразу же смоюсь.
Он посмотрел на меня со странной смесью укора и благодарности.
— Да, глерд… это было бы… да.
— Фицрой, — сказал я, — побудь здесь, постереги оружие. А то кто знает, что тут за порядки.
Он ответил с готовностью:
— Да–да, ты прав. Рожи у всех какие–то не совсем, а меч у меня, сам знаешь, цены ему нет…
Офицер переговорил со слугами, один отворил пе–редо мной дверь, я переступил порог и остановился, обволакиваемый тяжелым воздухом, наполненным сильным запахом гноя, тяжелой болезни и безнадежного страдания.
На ложе, окруженный подушками и подушечками, распластался крупный человек с нездоровым одутлова–тым лицом и воспаленными набрякшими веками.
С той стороны расположились трое лекарей, двое сидят у постели, третий наклонился над больным и всматривается в его лицо, время от времени припод–нимая ему веки.
На меня покосились с неудовольствием, а слуга, что вошел со мной вместе, осторожно приблизился к постели с распластанным, как рыба на столе у кухарки, королем.
— Ваше величество…
Астрингер прошептал едва слышно:
— Говори…
— Посол от королевы Орландии, — сказал он нег–ромко.
Астрингер с великим трудом скосил на меня взгляд залитых кровью из–за полопавшихся сосудов глаз.
— Что… с нею?
Я ответил с поклоном:
— В полном здравии, чего желает и вам, ваше вели–чество.
— Спаси… сибо, — прошептал он, — но, как видите, глерд… издохну уже скоро… Вот возликует ваша ко–ролева!
— Ваше величество, — ответил я с сочувствием, — вы поступаете нехорошо. Как король, обязаны сперва все сделать для королевства, а уж потом, если у вас та–кая блажь, то да, можете. Но не раньше.
Слуга зло зашипел за моей спиной:
— Глерд! Вы забываетесь. Его величество чувствует себя очень плохо.
Астрингер ответил вяло:
— Курт, он прав… Говорите, глерд, быстрее, скоро новый приступ… Не знаю, переживу ли.
Я посмотрел на него, на троих врачей, покосился на слугу, что не слуга, как оказывается, а либо королев–ский секретарь, либо что–то к этому близкое.
— Ваше величество, это как бы только для ваших ушей. Государственные дела.
Он ответил слабым голосом:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
