Московского вокзала бежал рядом.
Поезд стоял на дальнем пути.
Вокруг состава творилось неописуемое. На каждое место, выделенное заводом, приходилось по три-четыре человека, все пытались забрать не только детей и родителей, но и родственников. Вопли, мольбы, проклятия, ругань и брань перекрывали гудки паровозов. Начальник поезда, охрипший, с бордово-красным лицом, объяснял на каждом шагу, что может взять только по списочному составу, ну, в крайнем случае, одного-двух сверх штата…
От происходящего бабушка пришла в ужас. Она заявила, что ноги ее не будет в этом грязном, ужасном поезде, они возвращаются домой. Потребовалась вся воля Тимофея Евдокимовича, чтобы обуздать женский страх. Кое-как протолкавшись до подножки своего вагона, бабушка назвала секретный номер брони, измотанный проводник в шинели без погон, но с кобурой, спросил: сколько человек с ней едет. Ему показали на двух мальчишек. Он только махнул рукой – мелочь.
В вагоне на каждое место приходилось по четыре, а то и пять сидельцев. Место бабушки давно было занято чемоданами. Вонь, толкотня, детский плач, грубость и разлитый страх, словно враг уже входит в город.
Без умения моего прадеда убеждать строгим словом бабушка наверняка повернула бы обратно. Для ее брезгливости общий вагон был непосильным испытанием. Но она осталась, хотя маленький Женька закатил долгую истерику, а Валерка чуть не потерялся на перроне.
Раздался гудок к отправлению.
В панике прощаний, слез, напутствий и суматохи провожающих бабушка сунула Тимофею Евдокимовичу баулы, какие попали под руку. Вместить в купе все пожитки было невозможно. Поезд набирал ход еле-еле, бабушка кое-как протиснулась к окну, чтобы помахать родным.
Тимофей Евдокимович остался стеречь пожитки, как он заявил, отворачивая лицо. За поездом бежала, утирая слезы и махая любимым внукам, пока хватило перрона, прабабка моя, Леля. Сердце ее разрывалось от горя: она не хотела отпускать ни дочь, ни внуков – погибнуть, так всем вместе под бомбой! Но перечить мужу не привыкла. И только молилась про себя, чтобы родные и ненаглядные дети вернулись живыми, даже если ей не суждено их увидеть…
Поезд уходил далеко на восток, в Вятские Поляны.
В вагоне не было ничего, даже кипятка, за ним выбегали на остановках. Уложив Женьку, бабушка спала по очереди с Валеркой на оставшемся пятачке. В духоте переполненных купе и клубах курева все время открывались окна. По вагонному коридору гулял сквозняк.
Валерка не боялся ни холода, ни сквозняка. Он вырос во дворе, а из ленинградских мальчишек довоенной закалки простуды отскакивали со звоном. Женька, любимчик, рос на маминых руках и вышел не богатырского здоровья. Он частенько простужался, его опекали, холили, берегли, и делали только хуже. Мальчик рос слабеньким и незащищенным.
Прошло пять суток нескончаемой дороги, с долгими стояниями посреди лесов, когда пропускали военные эшелоны, шедшие на запад. В Вятские Поляны измотанная, сама еле живая бабушка привезла Женьку с температурой, сильно простуженным. Хуже всего, что сверток, в который запаковали лекарства, остался на перроне. В суматохе она отдала самый нужный багаж. Бесценный аспирин пропал.
Новый климат для Женьки оказался враждебен. Ребенок еще не успел оправиться от привозной простуды, как на него накидывалась другая. Он сидел дома – к счастью, бабушке удалось найти сухую, теплую квартиру, – на улицу почти не выходил и пугал мать своей бледностью.
Как бы ни было трудно время, в котором суждено жить, оно течет своим размером. Нехитрый быт эвакуированных кое-как наладился. Бабушка, забыв про брезгливость и норов, жила как все: бедно, скудно, голодно, со страхом ожидая почтальона – письмо или похоронка?
Из блокадного Ленинграда приходили тяжкие вести.
Бабушка старалась не думать, как там родители и как оказался прав отец, что выгнал ее подальше от бомбежек…
Об этом нельзя было думать, надо было растить сыновей.
Она сумела устроиться на работу бухгалтером на маленький завод, уходила засветло, а возвращалась глухим вечером.
Зато была продуктовая карточка. Зарплатные деньги шли на продукты, в основном – для Женьки, которые надо было покупать втридорога на местном рынке, чтобы болезненный мальчик пил жирное молоко и ел вареную говядину. Валерка пошел в школу, а после уроков пропадал с местными пацанами, став почти уличным. О нем бабушка привыкла не беспокоиться.
Все заботы собрал Женька. С каждым днем эти заботы становились тревожнее. Оставлять его на соседей на весь день было боязно. Доверить лоботрясу Валерке младшего братика – и того страшней.
Выход подвернулся случайно.
Соседка рассказала, что из глухой деревни к ней приехала племянница, девушка простая, малограмотная, но добрая и покладистая. Ищет любую работу. Прикинув силы, бабушка взяла ее в няни за символические деньги, но и их приходилось выкраивать.
Няня была хорошая. Тося, кровь с молоком, румянец во все щеки, любила детишек. Своих мечтала завести с женихом-героем, который должен был вернуться домой с победой, встретить ее и влюбиться без памяти. А пока она согласилась нянчить Женьку. Одной заботой у бабушки стало меньше.
Ударили морозы с метелями.
Женька по-прежнему не вылезал из вялых простуд, насморков, кашлей, не помогало ни молоко, ни рыбий жир, ни бульон из парного мяса. Сидел он дома, играл с Тосей, а чистый воздух нюхал из форточки, которая, по бабушкиному распоряжению, открывалась ровно на пять минут четыре раза в день на проветривание. Что и так, по ее мнению, было большим риском для ребенка.
Под конец первой декады зима угомонилась, небо распогодилось, солнце и снег горели праздничным огнем. В один из таких расчудесных дней Женька, сидя на Тосиных руках, смотрел на улицу. Мальчик заскулил, и доброе сердце женщины не выдержало. Сколько можно ребенка мучить взаперти, когда такая благодать на дворе?! Ничего от чистого воздуха не случится, только здоровее будет: вон, у них деревенские ребятишки в любой мороз босиком бегают. Надо городскому малышу крепнуть.
Недолго думая, Тося одевает Женьку в половину того, что надела бы бабушка – натягивает пальтишко, завязывает его своим пуховым платком в пол-лица так, что только глаза торчат. Платок заменяет и шапку.
Тося выходит с малышом на крыльцо.
Солнечный, морозный день.
Погода чудесная, на сердце у Тоси светло и радостно, как будто наши уже победили на войне.
Женька, не привыкший к улице, тихонько сидит у нее на руках, только из носа пар валит. Тося хочет сделать доброе дело и дает ребенку подышать свежим воздухом, а для этого раскрывает ему лицо. На морозе Женькины щечки быстро розовеют. Тося радуется и не замечает, что малыш немного подкашливает: ему тяжело с непривычки глотать ледяной воздух.
Прогуляв так
