темных деревьев, был довольно модным хобби среди богатых землевладельцев Далматинских холмов. Часовня была закрыта все лето. Епископ в своей легкомысленной и неопределенной манере не совсем ясно дал понять, что Гиссинг был всего лишь мирским читателем, и, несмотря на его смущенные отказы, мистер Эрдель представил его публике в загородном доме как нового “викария".
Но, во всяком случае, ему повезло, что Эрдели настояли на том, чтобы принять его в качестве гостя, потому что он узнал от епископа (как раз в тот момент, когда тот уходил), что к должности мирского чтеца не прилагается стипендия. К счастью, у него все еще оставалась большая часть денег, которые он сэкономил из своей зарплаты генерального директора. И какое бы чувство аномалии он ни испытывал, оно быстро утолялось необычайным комфортом и новизной его окружения. В огромном особняке Эрдельтерьеров он впервые испытал этот окончательный триумф цивилизации: чашка чая, поданная в постель перед завтраком, с ломтиками хлеба с маслом тонкой и удивительно хрупкой тонкости. Он также был доволен почтением, оказанным ему как представителю церкви, хотя это и вынуждало его к торжественности, которую он внутренне не чувствовал. Но больше всего, несомненно, его пленили прелесть и теплота мисс Эрдель.
Епископ не ошибся. Восхищаясь аристократическим римским изгибом ее лба и носа, гордой, пытливой осанкой ее несколько прямоугольной головы, ее восхитительной, энергичной фигурой и ясными топазовыми глазами, Гиссинг осознал то, чего не испытывал раньше, – беспокойство, одновременно срочное и приятное, в котором интеллект, казалось, играл незначительную роль. Он был поражен силой ее привлекательности, поражен, узнав, как приятно находиться в ее обществе. Она была очень молода и энергична: носила одежду элегантного спортивного покроя и была (как ему показалось) совершенно божественна в своих бриджах для верховой езды. Но она также была полностью предана часовне, где по воскресеньям играла музыку. Она была переменчивым существом, полным озорного удивления: на их первой музыкальной практике, после того как они сыграли несколько гимнов на органе, она разразилась джазом, наполнив тихую рощу шумным обмороком Рисовых Лапок, любимой песней того лета.
Так что он внезапно оказался втянут в блестящую светскую жизнь Эрделей и их друзей. Несмотря на странность ситуации и временную тревогу при мысли о том, что мистер Пудель может его обнаружить, он был очень счастлив. Это было не совсем то, чего он ожидал, но он всегда умел приспосабливаться. Мисс Эрдель была очаровательной компаньонкой. В уединении своей спальни он снял мерку для пары бриджей для верховой езды и написал своему портному в город, чтобы тот сшил их как можно скорее. Он усердно служил в маленькой часовне, хотя чувствовал, что лучше скрыть от эрделей тот факт, что он ходил туда каждый день. Он подозревал, что они сочтут его слегка сумасшедшим, если узнают, поэтому обычно притворялся, что у него есть дела в городе. Затем он ускользал на пахнущую бальзамом вершину холма и был совершенно счастлив, подметая пол в часовне, вытирая пыль со скамей, полируя медные изделия, переставляя псалтыри на стеллажах. Он договорился с молочником, что тот каждое утро будет оставлять бутылку молока и несколько булочек с корицей у ворот часовни, поэтому он весело и незаметно обедал в ризнице, хотя всегда немного нервничал, чтобы кто-нибудь из прихожан не обнаружил его.
Он практиковался в чтении проповедей вслух за медным пюпитром и обнаружил, как легко произносить драматические речи, когда ты один. Он хотел бы, чтобы можно было проводить службу ежедневно. Впервые он смог петь гимны так громко, как ему хотелось. Мисс Эрдель играла на органе с подчеркнутым рвением, и прихожане, немного поколебавшись, наслаждались страстной искренностью хорошо исполненного гимна. Некоторые из его паствы, которые раньше с удовольствием принимали участие в общей рутине службы, были разочарованы его рвением, так как Гиссинг настаивал на том, чтобы все делать самому. Он звонил в колокольчик, провожал прихожан на их места, читал службу, читал Символ веры Четвероногих, возглавлял хор, делал столько объявлений, сколько смог придумать, а в конце проскакивал через ризницу и в полной готовности сиял на крыльце, прежде чем самый проворный молящийся достигал двери. Действительно, в свое первое воскресенье он зашел слишком далеко в своем энтузиазме: в невинном стремлении продлить службу как можно дольше и будучи слишком взволнованным, чтобы осознать, что он делает, он просмотрел полный список молитв на все возможные случаи жизни. Прихожане были поражены, обнаружив, что одновременно молятся и о дожде, и о хорошей погоде.
В шкафу в ризнице он нашел старый стихарь; он снял его, примерил перед зеркалом и задумчиво положил обратно. К этому символическому облачению вернулись его мысли, когда он сидел в одиночестве под соснами, глядя вниз на долину дома. Это был сезон золотарника и астр на склонах холмов: жаркая обморочная тишина лежала на закате дня. Тяжесть и близость воздуха лишили даже насекомых дара речи. Под соснами, обычно такими шумными, было что-то почти ужасное в пустой тишине: подвешенность настолько абсолютная, что уши казались тупыми и запечатанными. Он невольно попытался прислушаться, чтобы понять, действительно ли такова эта жуткая тишина. Было ощущение, что он заключен в тюрьму, но только очень деликатно, в заклинание, которое может нарушить какой-нибудь внезапный треск.
Стихарь сильно искушал его, потому что он предполагал проповедь, которую он чувствовал себя обязанным произнести вопреки приказу епископа. Ибо прекрасная часовня на сосновой поляне была каким-то образом фальши или, по крайней мере, казалась фальшивой для него. Архитектор создал изящную поэму из камня и полированного дерева, но каким-то образом Бог избежал этой ловушки. Более того, Бога, которому поклонялась его благовоспитанная паства, старик традиционно представлял себе белоснежным Сенбернаром с сияющими щеками нежности, сияющими каплями любви; отеческое, всемогущее, спокойное – это божество, хотя и возвышенное по-своему, было слишком явным продолжением их собственных желаний. Его выдающиеся прихожане – мистер Доберман-Пинчер, миссис Гриффон, миссис Ретривер, даже сам восхитительный мистер Эрдельтерьер – разве не было похоже, что они почитали божество, вечно прощающее, потому что сами нуждались в прощении? Он был глубоко потрясен покорностью, с которой они следовали кодексам службы: даже когда он допустил ошибку в противоречивых молитвах, они пробормотали слова автоматически, без протеста. На потрясающую торжественность Литании они отвечали с быстрой, бессвязной точностью и быстротой, которая откровенно подразумевала нетерпение снять напряжение с колен.
Почему-то он чувствовал, что для объяснения мира невыразимой странности они изобрели Бога слишком дешевого и просто. Его настроение, безусловно, не было непристойным, легким и насмешливым. Это они (уверял он себя), чья теология по существу цинична, а не
