— Красавица, давай работай! — улюлюкали они.
Из зала полетели бутылки. Кое-как увернувшись, сосед бросился обратно в ванную, но вместо двери обнаружилась шторка. За ней скрывался мужчина — он пригрозил кулаком и велел развлекать гостей. Осознав, что еще секунда промедления — и его разорвут на части, сосед, неловко размахивая руками и подражая походке манекенщиц, двинулся вперед.
— Зажигай! — орали снизу. — Дай огня! Ты чё, напилась, клюшка? Чё шатаешься? Давай тряхни попкой!
Кое-как дотащившись до шеста, сосед сделал несколько эротических — как ему казалось — движений. Но тут его кто-то схватил за ногу, и он рухнул в толпу. Его подбрасывали, хватали, мяли… Он уже ничего не понимал. Наконец он оказался на руках у самого огромного, бородатого и потного здоровяка — тот нежно посмотрел на него и впился ему в губы тяжелым, усатым, табачным, пьяным и чесночным поцелуем.
— Ты теперь моя, карамелька! — пообещал здоровяк и понес соседа вон из зала.
— Ха-ха-ха! — расхохоталась Наташа.
Девушка же в это время постучала в ванную, потянула дверь и увидела клиента, привалившегося к стиральной машине. Она вскрикнула, рванула в комнату, заметила на комоде две стодолларовые бумажки, схватила их и убежала, на ходу надевая плащ.
МАША
30 апреля, 00.59
Владимир Громеницкий тихо постанывал в трехспальной кровати. Ему снились таможня и непредвиденные трудности. Неожиданно он проснулся — его словно током ударило. Пару секунд он сидел, мотая головой, но только собрался обратно заснуть — понял, что в комнате кто-то есть.
Он еще никого не заметил, но точно ощутил присутствие чужого. Его пробил холодный пот. Он бросился к телефону, но громкоговоритель вдруг включился сам по себе, и противный мужской голос произнес: «Отвали, Громеницкий! Поздняк метаться».
Владимир даже не успел толком испугаться. Только в висках страшно застучало, а руки дрожали так, словно он держал включенный отбойный молоток. Но Владимир сразу понял, что это мгновение… чем бы оно ни было — сном или явью… это ужасное мгновение будет вспоминать всю жизнь и всю жизнь, вспоминая, будет дрожать от страха…
Он услышал позади знакомое пронзительное сопрано:
— Не ждал, дорогой?
Голос мог принадлежать только одному человеку. Его жене, бывшей жене, мертвой жене, погибшей в автокатастрофе год назад. Мерзкой, вздорной суке, дешевке, поднявшейся с ним из грязи в князи, мстительной гадине, испортившей ему жизнь!
В прошлом году эта проститутка, как всегда пьяная по самое не хочу, надралась кокаином и устроила публичный скандал у входа в ресторан. Все было так, как она любила. Швейцар делал вид, что ничего не замечает. Оборачивались прохожие. Приятели и деловые знакомые набирали материал для сплетен… Как ей нравилось его позорить! «Да мне плевать! Это тебе должно быть стыдно, что довел меня до такого состояния!» — вопила она.
Она вырвала у него ключи от машины, а он не помешал ей усесться за руль. Жена благополучно доехала до ближайшего столба, а Владимир лишь подумал, что придется покупать новую машину. Старая была отличная — последний «ягуар» цвета бордо. Он не скрывал от себя, что был рад ее смерти, и ничуть не огорчался, что как будто подтолкнул ее к ней.
Владимир был на грани обморока.
Она… Она, но точно такая, как после аварии. Лицо — паутина из шрамов, в которых торчат стекла. Грудная клетка неестественно впала — ее раздробил руль. Из ноги торчит кость, а из порезов сочится кровь.
— Извини, дорогой! — оскалилась жена. — Выгляжу не очень. Давно не была у парикмахера.
И тут у Владимира подкосились ноги. Он упал на колени, ушибся, но не заметил этого.
Супруга критически осмотрела комнату.
— Н-да… То, что ты водишь своих поблядушек домой, плохо сказывается на ауре спальни, — заметила она, напомнив бывшему мужу, что при жизни увлекалась мистикой и ходила к гадалкам.
Все эти статуи Будды, Вишны и Кришны, лампадки, свечи, вонючие палочки Громеницкий повыбрасывал сразу же после похорон.
— Ты не поцелуешь меня? — спросило чудовище и протянуло к нему руки. — Что, мой котик, отвык от своей ласточки?
— Уйди! — истошно заорал Владимир и замахал руками, отгоняя призрак. — Тебя кету!
— Ха-ха-ха! — рассмеялась супруга свойственным одной ей, визгливым и похожим на рыдания смехом. — Я есть, сукин сын! Еще как есть! Больше никаких девок, никаких блядок! Где бы ты ни был, теперь я найду тебя! Ты поплатишься за все эти «я буду поздно»! Я из тебя всю кровь высосу!
И она двинулась на него, оставляя на ковре кровавые потеки. Владимир застыл на месте. Но когда он заглянул ей в глаза — в пустые, черные, голодные глаза, — то бросился наутек. Как был — в пижаме, босой, без очков… За секунду отпер все замки, не дожидаясь лифта, кубарем скатился вниз, проскочил мимо коньсержки и побежал туда, где было спасение.
В церкви рухнул перед первой попавшейся иконой и стал без перерыва читать самодельные молитвы. Сторожу, пустившему его в неурочный час, Владимир всучил золотые часы с бриллиантами. Любимый «Патек Филипп», с которым Владимир не расставался даже во сне, был укушен, оценен как подлинный и перешел в собственность забулдыги.
Утром Громеницкий, раздавленный и будто обезумевший, поплелся домой. Ему было плевать, как смотрят прохожие на человека в пижаме. Он многое понял и к еще большему пришел. Ему подсказали решение, и теперь надо было лишь уладить формальности.
Он вернулся в квартиру и застал там разгром. Весь его гардероб был разодран в клочья, мебель изрублена, окна разбиты. Но интересовало его другое. Он отбросил с ковра клочья поруганной одежды и увидел все те же красно-бурые подсохшие пятна. После чего пошел в кабинет, поднял с пола разбитый портрет отца. Вынул его из сломанной рамы. Между паспарту и картиной хранилась старая, пожелтевшая фотография. Фотография его мамы. Они поссорились за десять лет до ее смерти. Она осуждала его, говорила, что он превращается в чудовище, и в конце концов Владимир перестал с ней общаться, чтобы не портить себе настроение. Последний раз он видел мать на ее похоронах. Маленькая беленькая старушка, до конца жизни верившая в то, что добро побеждает зло.
Громеницкий перевернул фотографию и чертыхнулся. На обороте кровью (или чем-то красным) было написано детским, неумелым, с ошибками почерком его жены: «Единственное ценое што у тебя есть».
Громеницкий тяжело опустился в кресло и позвонил в личную службу охраны. Как только привезли новый костюм, ботинки и белье, оделся и поехал в банк. Там он перевел на счет детской больницы 5 000 000 долларов США, оттуда же заказал билет на самолет до Швейцарии и забронировал место в дорогой психиатрической клинике на имя Владимира Г.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
