— Николай Степанович, вы слышали, Блок умер. Какой ужас! Такой молодой!
— Да, коллеги в столовой говорили. Прискорбно. Я знавал его деда, Андрея Ивановича. По университету.
Застыла неловкая пауза. Надежда поняла, что упоминание о молодости Блока было, конечно, неуместным. Ведь сын Николая Степановича его ровесник. И заторопилась говорить:
— Давайте ваше письмо, Николай Степанович. Я с вокзала прямо пойду в Наркомпрос, это ведь недалеко, на Чистых прудах.
— Он протянул ей конверт. Рука слегка дрожала. Наверное, от старости. Конечно, ему почти восемьдесят.
— Все будет хорошо, Николай Степанович! Ведь помните, в прошлый раз Гринберг уверял, что Луначарский обязательно переговорит с Лениным. Будем надеяться.
— Надежда — это единственное, что у меня осталось. Две недели прошло, а из Москвы ничего. Еще раз извините меня, что опять обременяю вас.
— Да что вы, Николай Степанович! Вы же знаете, как я уважаю вас, вашего сына. Так жаль, что мало чем могу помочь. И все-таки, Николай Степанович, может быть, вы поедете на несколько недель в Царское, в санаторию? Мы вас там подкормим, подлечим?
— Спасибо, но давайте не будем возвращаться к этому разговору, Надежда Ивановна, в прошлый раз я же объяснял мой резоны. Там лестница шестьдесят ступенек, куда там, с моими ногами. Но не это главное, это пустяки. Отсюда я кое-как, но всегда смогу добрести до Гороховой. Тут и версты нет. А оттуда? Спасибо Адолию Сергеевичу, что на Митрофаньевское к жене помог съездить. А из санатории кто меня возить будет? Так что еще раз благодарю вас и разрешите откланяться.
Опираясь на подлокотники обеими руками, он встал и, шаркая ногами, с явным трудом вышел из её маленького кабинетика. Она догнала его у двери.
— До свидания, Николай Степанович.
— До свидания, Надежда Ивановна.
«Бедный старик», подумала она, закрывая за ним дверь. — Как же я их ненавижу».
А он брёл по коридору к своей комнате с окном в двор-колодец, куда даже сейчас, летом, почти не попадали солнечные лучи. Таких дворов, казалось бы, не должно было быть на улице с названием «Миллионная». И суетные мысли мешали ему держаться на единственно важном: «Какое безумное время. Скорее бы оно кончилось, по крайней мере, для меня. Вот эта Надя и сейчас, надо признать, красивая женщина. Откуда она здесь? Говорят, подруга Распутина, чуть ли не приятельница императрицы. Теперь, при большевиках заведующая этой богадельней, вполне преуспевает. Чудеса! И я, который пять лет назад на Государственном совете призывал сбросить ярмо Змея Горыныча, этого самого Гришки Распутина. Имел у публики шумный успех. А ныне на содержании в этой же самой богадельне. Боже, о чем я думаю, когда мой сын, мой Володя…». Главная мысль вернулась к нему. Хотя он зря казнил себя. Она от него некуда и не уходила.
Летом 1921 года интеллигенция Петрограда стыла в страхе и ожидании, как в худшие месяцы 1918-19-го годов. ВЧК раскручивала так называемое «дело Таганцева», по городу шли аресты. Отец главного «заговорщика» Владимира Таганцева в прошлом крупнейший юрист и теоретик юриспруденции, профессор Санкт-Петербургского университета, член Государственного совета Николай Степанович Таганцев вёл в эти дни дневник. Привычка писать спасала его от безумия и отчаяния. Судьба этого дневника удивительна. Его обнаружили только в 90-е годы при разборке домашнего архива Таганцевых. Содержание дневника в основном состоит из описания хлопот Николая Степановича, пытавшегося спасти сына и свою семью. И вот среди людей, пытавшихся ему помочь, он упоминает Надежду Ивановну Воскобойникову (http://www.sakharov-center.ru/asfcd/ auth/?t=page&num=9598).
После ареста сына и невестки Таганцев — старший остался в одиночестве. Чтобы выжить и продолжить борьбу за своих родных, он переселился в общежитие Дома учёных на Миллионной улице. Дом учёных, существующий и сегодня, задумывался для объединения и поддержки тех петроградских ученых, кто пережил гражданскую войну. Он был создан по инициативе Горького в 1920-м году. Горький добился передачи для его нужд бывшего дворца великого князя Владимира Александровича, там действовала столовая, где учёные находили спасение от голода, а во флигеле с выходом на Миллионную разместилось небольшое общежитие для одиноких или дошедших до дистрофии деятелей науки. В этом общежитии летом 1921 года получил комнату и Николай Степанович Таганцев. Кроме того, в структуру Дома входил санаторий, расположенный в Царском Селе. Так вот, Надежда Ивановна Воскобойникова была заведующей общежитием и санаторием.
Чтобы понять, как это ей удалось, достаточно поинтересоваться тем, кто руководил хозяйственной частью всего комплекса Дома учёных. А это был бывший полковник Адолий Сергеевич Родэ, до 1914 года звавшийся Адольфом, а потом переименовавшийся из патриотических побуждений. В предреволюционном Петрограде ему принес известность располагавшийся за городом, в Новой Деревне, у Черной речки, и ставший очень популярным кафешантан, названный им просто и без затей — «Вилла Родэ». О Родэ говорили, что он масон, но кто тогда не был масоном? В первую очередь Родэ был делец, деловой человек, а потому свел знакомство с Распутиным, чье покровительство дорого стоило. Распутин бывал у него дома, Родэ знакомил его с дамами разного свойства, развлекался Григорий Ефимович и на «Вилле Родэ». Я уже упоминал об удивительном сорте литераторов, в наши дни пытающихся не только обелить Распутина, но и сделать из него едва ли не святого. Упоминать их фамилии, значит делать им незаслуженную рекламу. В частности, они пытаются отрицать близость к Распутину такой одиозной личности, как Родэ, каковой был известен самыми разнообразными, в том числе и довольно тёмными, связями. Один из них, например, утверждает, что «старец Григорий» вообще не бывал на «Вилле Роде» (http://liblOO.com/book/other/ zhizn_za_tcarya_pravda_o_grigorii_rasputine), тогда как на это есть прямые указания в воспоминаниях об отце дочери Распутина Матрёны, которая была, что вполне естественно, склонна обелять его, но не пыталась отрицать очевидное и многим в Петербурге известное. Матрёна писала: «Отец не делал секрета из того, что любил бывать на «Вилле Родэ», в ресторане с цыганами» (http://lib.ru/ MEMUARY/ZHZL/rasputin.txt). Что касается Воскобойниковой, то Родэ познакомился с ней либо у Распутина, либо в Серафимовском лазарете, где, согласно показаниям Протопопова, «кухню содержал Родэ».
Судя по всему, Адолий Сергеевич был весьма умным и ловким субъектом, знакомства он имел в самых разных кругах. «Вилла Родэ» в этом ему сильно способствовала. Видимо и Горького он знал ещё с дореволюционных времен. По крайней мере, Алексей Максимович привлёк его к сотрудничеству еще до создания Дома учёных, когда Горькому удалось добиться специальных пайков для учёных. Как вспоминал известный ученый-демограф Владимир Семенов-Тян-Шанский, сын знаменитого путешественника, «пайковым снабжением заведовал… ресторатор Родэ, знакомый Горького». Родэ отличался деловой хваткой, а при организации такого сложного хозяйства, каким стал Дом учёных в условиях голодного Петрограда, такой руководитель был просто находкой. На его прошлое пришлось до поры до времени закрыть глаза. Эта позиция, кстати говоря, характеризует и самого «буревестника революции» Максима Горького. В целом Родэ справился со своей задачей. Недаром ведь в тогдашнем учёном мире города Дом учёных прозвали «родовспомогательным домом». Хотя тот же Таганцев в своем дневнике пишет о том, что руководители Дома воровали продукты, выделяемые для его столовой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
