Поболтал в кувшине испачканными землей пальцами, обтер руки тряпицей, засунутой сбоку стеллажа; постоял молча, глядя на зубчатые, лапчатые, перистые листья; потом заговорил:
– Вы спрашиваете, почему я вас позвал? Ну, если честно… вы не поймете, ни за что не поймете… но когда я увидел вас там, на берегу… Да не смотрите так, я же говорю, вы не поймете. А объяснить это я не могу. И не хочу.
– Да я не про то, – отмахнулся Александр. – Я про другое. Почему, вернее, зачем вы позвали меня?
Темные губы дрогнули, ослепительно светлые глаза прямо взглянули в глаза Александра.
– На этот вопрос я отвечу. Я хочу сделать вам одно предложение. Я дам вам десять тысяч долларов. А вы… вы съездите на Дальний Восток. Это последнее средство спасти меня. Спасти мое лицо. Спасти мою жизнь…
АВГУСТ 2001 ГОДА, ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД
Вот уже больше года она здесь… Как странно складывается жизнь! Хочешь с чем-то покончить побыстрее, а оно тянется, тянется, словно безразмерная синтетическая нить, и будто нет ей конца. На самом деле, конечно, рано или поздно порвется и эта нить, однако запас ее прочности куда больше, чем тебе казалось в первую минуту.
Марина медленно вращала лежащий на столе металлический диск с комом серо-белой фаянсовой глины, рассеянно касаясь его пальцами правой руки, но никак не решаясь начать работать. Это состояние нерешительности вот уже сколько времени свойственно всем ее мыслям и поступкам.
Плохо это или хорошо, что желаешь одного, а выходит совсем другое?.. Марина всегда считала, что ее жизнь, ее судьба – не более чем мягкая глина в руках какого-то мастера, который вращает, задумчиво вращает свой круг, поддаваясь когда определенному желанию, когда интуиции, когда сознательно, когда непроизвольно шевелит пальцами, то слегка, то сильно вдавливая их в глину – и сам порою удивляется полученному результату. Ну да, недаром скульпторы любят говорить что-то вроде: «Глина сама себя лепит», или «Глина сама выведет», или «Глина сама все знает». Раньше это казалось Марине странным, нелепым – ну ведь человек же знает совершенно точно, что он хочет вылепить, кружку, к примеру, коня или русалку! Она, скажем, всегда начинала с карандашного эскиза, держала его перед собой на столе и старалась строго следовать ему. Хотя рисунок – он ведь плоский, он ведь никакой… Постепенно она поняла, что расхожее выражение о послушной глине (ну вот порою говорят о каком-то человеке, он-де такой бесхарактерный, легко поддается чужому влиянию, просто послушная глина в чьих-то руках) не более чем метафора, выдуманная людьми, которые совершенно, просто клинически не представляют, о чем они говорят. Разве что ремесленник-гончар, который на своем гончарном круге накручивает десятки одинаковых кувшинов или кринок, мог бы так сказать. Но не скульптор, который подчиняется даже не вдохновению, а настроению…
Сначала Марина совсем не собиралась надолго задерживаться в Зеленом Городе. Предполагала отсидеться максимум до осени, пока горячее время в санаториях, пока здесь полным-полно отдыхающих, которые жаждут хоть чем-то заполнить свой досуг. Потом, если не удастся найти работу в школе, она уедет. Не только из Зеленого Города, но и вообще из Нижнего. А то и из России… Институтская подружка, очень счастливо вышедшая замуж во Франции, клялась, что некий друг ее мужа, одинокий холостяк, наблюдая, как волшебно изменилась жизнь его ранее унылого приятеля, уверился, что только русская жена может дать счастье мужчине. Теперь он преисполнен надежды на встречу с золотоволосой девушкой по имени Марина, от фотографий которой просто спятил.
Так что, размышляла тогда Марина, не исключено, мсье получит желанную русскую жену, которая с удовольствием отряхнет со своих ног прах отечества…
Жуткое выражение, конечно. А между тем пугающее слово «прах» значит всего лишь пыль. Глиняная пыль, с которой беспрестанно имеет дело Марина, кстати, тоже прах, уж скульптору ли бояться этого слова? Но все же до чего страшно звучит: отряхнуть прах с ног своих… будто ты прошел по могиле и частицы могильной земли унес с собой. Хочешь избавиться от нее, очистить ноги, но не можешь, потому что она пристала намертво.
А вот не ходи по могилам!
Послышался щелчок, и Марина резко вздрогнула. Все-таки не зря не любит она муфельные печи, особенно этот щелчок таймера: полное ощущение, будто у нее над ухом выстрелили. Смутная идея, которая начала было брезжить в голове и, передаваясь рукам, изменять форму глиняного комка, мгновенно погасла, как огонек свечи, на который налетел порыв ветра. Сердце заколотилось что было сил, пульс зачастил…
Невропатка. Нет, больше – законченная психопатка!
Вдруг вспомнилось: однажды Анна застала ее в момент такого вот неконтролируемого испуга. Как-то особенно сильно взвинчены были нервы у Марины – ну, бывает, доходит человек до точки! – она даже вскрикнула, истерические слезы брызнули из глаз. Анна не стала ее успокаивать: просто сказала, что все эти новомодные печи с таймерами (без разницы, муфельные, для обжига керамики, или обычные хозяйственные, газовые или электрические, для приготовления пищи) только кажутся нам великой находкой человеческого ума. Анна, к примеру, отлично помнит, как в какой-то старой русской сказке поставленный в печь пирог вдруг начинал говорить: «Я уже испекся, я уже испекся!», а каша в горшке ворчала: «Я уже сварилась, я уже сварилась!» Как-то так она смешно это изобразила, что Марина невольно засмеялась сквозь слезы и рассказала, как давным-давно они с сестрой очень любили сказку «Гуси-лебеди» – не за страшные приключения любили, а за эти разговоры с печкой, и яблонькой, и речкой с кисельными берегами: «Съешь моего ржаного пирожка… моего дикого яблочка… моего простого киселька с молочком…»
Она рассказывала это Анне, а сама думала, что хочет к маме. Но мамы давно нет, и любимая сестра ее бросила, давно покинула, назвала сумасшедшей, даже попыталась однажды предать… потом бросила, исчезла бесследно. И оставила Марину совсем одинокой. С бывшим мужем тоже нет охоты встречаться, права была сестра – вся эта история с браком ненадолго. Так, попытка заполнить пустоту в жизни. Сестра все ей предсказала как по писаному. С другой стороны, ей тоже не повезло в браке, вот они теперь две разведенки, им бы поддерживать друг друга, но пути разошлись именно на том перекрестке, который должен был их сблизить. Если бы не эти двое, Анна и Петр Манихины, к которым Марину прибило волной ее злой судьбы, она и не знает, как жила бы. Чем жила бы…
До чего странно все сложилось! Какая молния вдруг ударила ее в самую макушку в тот жаркий майский день, когда отравленный человек вдруг вывалился из машины и Марина поняла, что Манихин сейчас умрет… умрет, если она не попытается его спасти? Потом, в Пятой градской больнице, доктор из приемного покоя так и сказал Анне: «Повезло вам, господа хорошие. Давление настолько упало, думал, не выкарабкается. Кровь была уже шоколадного цвета… И если бы не эта боевая подруга…» Он кивнул на Марину, а потом сообщил, что больному промыли желудок, ввели антидот, сделали все нужные укрепляющие уколы. Организм крепкий, все будет хорошо. И добавил: «Завтра, а лучше послезавтра заберете его. Пусть у нас пока полежит, а то сейчас, после промывания желудка, после уколов, релашкой накачанный, он слабее листка осеннего. И не надо, не надо, – строго глянул он на Анну, – знаю, о чем вы хотите попросить: остаться при муже! Ни к чему это. Он сейчас вне опасности, ему спать надо, а не ваши вздохи слушать. Послезавтра приезжайте. А теперь идите, идите отсюда, девушки, у меня и без вас дела есть!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
