«…Имена [мудрых] пребывают вовеки, [хотя] они отошли, закончили свои жизни и неизвестно уже потомство их. А ведь они не делали себе пирамид из бронзы с надгробными плитами из железа. Они не заботились о том, чтобы оставлять наследниками детей, [которые бы] произносили их имена, но они сделали своими наследниками писания и поучения, которые они сотворили. Они поставили себе [свиток] вместо чтеца и письменный прибор вместо «любящего сына». Книги поучений стали их пирамидами, тростниковое перо — их ребенком, поверхность камня — их женой. И для них [тоже] были сделаны двери и залы, но они развалились. Их жрецы [ушли], их надгробные плиты покрылись прахом, их комнаты забыты. Но имена их произносятся из-за писаний, которые они сотворили, ибо они были прекрасны, и память того, кто создал их, [пребывает] вовеки…»
Пишущий останавливается и бросает сосредоточенный взгляд вправо. Там на небольшом пьедестале стоит статуэтка павиана — олицетворения писца, погруженного в себя и в Слово. Ибо бог Тот — павиан — открыл искусство чтения, он создал письмо, он изобрел слово и тем самым даровал людям мудрость.
И снова бегут из-под кисточки торопливые строки: «Человек погиб, и тело его стало прахом, и все его близкие умерли, но вот писания делают то, что вспоминается он в устах чтеца, ибо полезнее свиток, чем дом строителя, чем молельня на западе; лучше он, чем укрепленный замок и чем плита, посвященная в храм. Разве есть подобный Хардедефу? Разве есть другой, подобный Имхотепу?… Они ушли, и имя их (было бы) забыто, но писания заставляют их помнить…»[11].
Скромный мемфисский писец не знает, что эта его мысль действительно станет бессмертной. Переходя от одного писца к другому, от поэта к поэту, из поколения в поколение, она будет эмблемой, символом поэтического творчества. Через две с половиной тысячи лет римлянин Гораций Флакк напишет свой «Памятник», где будут упомянуты и бронза, и пирамиды. Почему? Только потому, что венусийский поэт, следуя давней традиции, повторит этот образ, родившийся сегодня в голове писца.
Создал памятник я, меди нетленнее,Пирамидных высот, царственных выше он.Едкий дождь или ветр, яростно рвущийся,Ввек не сломит его, иль бесчисленный
Ряд кругов годовых, или бег времени.Нет! Не весь я умру, — часть меня лучшаяИзбежит похорон; славой вечноюБуду я возрастать, в храм Капитолия
Жрец восходит пока с девой безмолвною.Речь пойдет обо мне, где низвергаетсяАуфид[12] ярый, где Давн[13] людом пастушескимПравил, бедный водой, — мощный из низкого
Первый я проложил песню ЭолииВ италийских ладах. Гордость заслуженно,Мельпомена, яви, — мне ж, благосклонная,Кудри лавром обвей, ветвью дельфийскою[14].
Произведение Горация, в свою очередь, станет образцом для следующих поколений. Будут повторять и варьировать эту тему французские поэты Ронсар и Экушар-Лебрен; англичанин Дж. Мильтон и великий Шекспир (сонет 55), не говоря уже о бесчисленных переводах Горация. Привлеченный величественностью образов, переведет оду римского поэта М. В. Ломоносов, не пройдет мимо этой темы и А. Н. Радищев. Через восемнадцать веков после жизни Горация Г. Р. Державин напишет звучные строфы:
Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,Металлов тверже он и выше пирамид:Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,И времени полет его не сокрушит.
Так! — весь я не умру, но часть меня большая,От тлена убежав, по смерти станет жить,И слава возрастет моя, не увядая,Доколь славянов род вселенна будет чтить.
И только гениальный Пушкин разорвет эту могучую цепь сравнений, созданную безвестным мемфисским писцом. Он введет новый образ в древнейшее противоположение поэта и рукотворного памятника, заменит экзотические пирамиды на известное всем русским новое чудо: огромную гранитную колонну в центре столицы — памятник Отечественной войны 1812 года — и с законной гордостью скажет о том, что дает ему право на бессмертие.
Не спит в эту ночь и царский зодчий Хемиун. Роскошный подголовник из черного дерева, выложенный изнутри слоновой костью, кажется ему сегодня особенно твердым и неудобным. Хемиун ворочается с боку на бок, почесывается. Ему кажется, что его кусают блохи. Откуда они взялись? Вероятно, он подхватил их в лагере строителей… Надо будет завтра приказать постельничьему пересыпать ткани душистой травой, отпугивающей насекомых. Но в действительности главного зодчего мучает вопрос: где разместить в задуманном им погребальном комплексе фараона новую гробницу для останков царицы Хетепхерес? Наконец он находит решение: узкая глубокая шахта будет помещена у самой пирамиды, там, где начинается священная дорога к храму Нила. Удовлетворенный, он засыпает.
Глава 2. День в Кноссе
Большинство греческих богов происходит с Крита.
Диодор Сицилийский. История
Остров есть Крит посреди виноцветного моря, прекрасный,Тучный, отовсюду объятый водами, людьми изобильный;Там девяносто они городов населяют великих.Разные слышатся там языки: там находишь ахеянС первоплеменной породой воинственных критян, кидоныТам обитают, дорийцы кудрявые, племя пеласгов,В городе Кноссе живущих. Минос управлял им в то время,В девятилетие раз собеседник Крониона мудрый…
Одиссея, XIX, строки 172–179. Перевод В. А. Жуковского, последняя строка — в переводе Б. Л. Богаевского
Почти все, кто пишет о древней культуре Крита, приводят эти строки Гомера. И неудивительно, текст хорошо рисует и географическое положение острова, и его сложную этническую историю, и загадки здешнего древнего религиозного культа…
В греческой мифологии Крит встречается многократно. Здесь родился Зевс и здесь он умер; сюда владыка Олимпа, приняв облик быка, привез прекрасную финикийскую царевну Европу, родившую ему трех сыновей: Миноса, Радаманта и Сарпедона; здесь афинский герой Тезей победил загадочное чудовище Минотавра и с помощью дочери Миноса Ариадны выбрался из лабиринта со своими спутниками, отсюда он взял, и свою жену Федру, виновницу гибели целомудренного Ипполита. На Крите жил искусный мастер Дедал, построивший лабиринт и создавший первого в мире робота — бронзового гиганта Талоса, оберегавшего берега острова от нападения вражеских кораблей…
