Шагая по раскрашенным осенними красками холмам восточной Шампани, я продолжал на ходу бормотать фразы, которые не успел высказать инспектору в лицо. Мой багаж был точно таков же, как на пути сюда: слесарные инструменты, пара книг и узелок с бельем, только вместо кареты инспектора транспортом служили собственные ноги. Выйдя наутро из самой дешевой шалонской гостиницы и встряхнув на ладони оставшиеся монеты, я призадумался: о почтовой карете нечего и мечтать, пешком до Парижа — больше недели. Надо и на еду и на ночлег, зима на носу, под деревом не поспишь. Денег никак не хватало, и я вышел из положения по-русски, купив на все оставшиеся большую бутылку местного вина. Жизнь скоро перестала казаться мрачной. Поделившись вином с попутчиками-савоярами, решил зарабатывать так же, как они, только не трубы печные чистить, а слесарным делом промышлять во всех придорожных деревнях и городках. Входя в Париж, я был преисполнен презрения к своим гонителям: до голодной смерти им меня никогда не довести, даже понравилось изображать бродячего ремесленника. Однако в столице надо было как-то определяться. Не найдя сразу людей, на которых рассчитывал, я зашел подкрепиться в хорошо известный всем студентам трактир неподалеку от университета и, задумчиво пережевывая черствый хлеб, вдруг услышал:
— Да это же сам Александр Великий! Какими судьбами?!
Только ближайшие друзья по университету иногда называли меня таким прозвищем. Я поднял голову: слегка подвыпивший, с офицерским шарфом напоказ, передо мной стоял Даниэль, один из тех, с кем я семь лет назад здесь же, за соседним столом, обсуждал лунных жителей.
— Мне скоро в полк отправляться, вот и прощаемся с Парижем. Пируем вовсю! Давай с нами.
За легкой занавеской, отделявшей чуть более чистый угол от главного зала, сидела уже довольно веселая компания таких же, как Даниэль, молодых офицеров и кандидатов на офицерский чин (во французской армии — совершенно официальный статус). Выпив с ними за знакомство и рассказав историю своих злоключений, я встретил самую искреннюю и горячую поддержку:
— Ну и черт с ними!
— Что от них ждать, мошенников!
— Крысы тыловые!
— Иди лучше к нам в полк!
— А что, Александр, может, правда — к нам? Д-друзья! Я не встречал человека, который бы так любил оружие! Ты… Т-тебя надо — в офицеры!
С трудом удалось утихомирить Даниэля, который в порыве дружбы пытался меня расцеловать, роняя бутылки. Против ожиданий, он вспомнил этот разговор на следующее утро. На возражения, что без денег и протекции никто меня в офицеры не возьмет, он солидно ответил:
— Без протекции — конечно… Мой полковник — старый друг нашей семьи, и если я расскажу ему о твоих достоинствах, он непременно будет содействовать… Нас ждет небывалая война, королю нужны хорошие офицеры.
Он рассуждал о политических событиях последних месяцев, о сражениях в Италии, где принц Евгений нанес поражения Катина и Виллеруа, о подготовке армий — похоже, в самом деле надвигались решающие битвы между Францией и ее врагами. Может, хоть теперь начнут назначать достойных? Тот же Евгений Савойский мог бы служить Франции, если бы король своевременно дал ему полк — всего лишь чина французского полковника безуспешно добивался тот, кто стал лучшим из имперских генералов!
Меня не пришлось долго уговаривать: я всегда мечтал о военной службе. Да и выбора не было — если, конечно, не вспоминать о должности бродячего ремесленника!
ПОД КОРОЛЕВСКИМИ ЛИЛИЯМИ
Полковник Гийом де Сезар, барон де Монтевилль, видел меня насквозь. От его спокойных пристальных глаз бесполезно было что-либо скрывать. Так, стало быть, парижанин — однако с итальянской фамилией, при этом внешне на итальянца не похож, больше на немца или черт его знает… Учился-учился в университете, а степени магистерской не получил, хотя с виду не глуп. Смотрит с достоинством, но без дерзости, субординацию понимает. Две кампании во Фландрии в прошлую войну, артиллерийским учеником — хорошо, пороха понюхал, с какого только случая после артиллерии в пехоту просится? Ясно: набедокурил, проштрафился, проворовался — хоть и говорит, что не виноват… Ну, быль молодцу не укор — ежели всем, кто с казенными суммами небрежен, головы рубить — жестокости Луи Одиннадцатого померкнут… Только на полковую кассу, мой мальчик, не рассчитывай…
— Вы дворянин?
— Я из семьи офицера венецианской службы.
— У вас есть имение, доходы?
— Ничего нет — я сирота с младенчества.
— Принять вас в полк кандидатом возможно, но пока без жалованья, только пища вместе с солдатами.
— На первое время у меня есть деньги. Я согласен.
— Доложитесь капитану Ришару. Он скажет, что делать дальше.
Вот так я стал «аспирантом», сиречь кандидатом в офицеры, в Дижонском полку, расквартированном в тридцати лье от швейцарской границы. Даниэль ДОрбиньи, мой старый собрат по университету, выполнил обещание, наилучшим образом рекомендовав полковому командиру. Перед этим со мной произошли еще два важных события. Во-первых, я продал остатки профессорской библиотеки, мысленно попросив у покойного наставника прощения так искренне, как никогда не просил у Бога. Продал, торгуясь с букинистами как истинный венецианец, даже как венецианский еврей — мне было до смерти жаль расставаться с этими книгами. "Записки о галльской войне", "Начала натуральной философии" и кодекс, приписываемый Леонардо, все же оставил — рука не поднялась, они потом так и путешествовали со мною.
А во-вторых, я женился! Когда блестяще экипированный на вырученные за книги серебреники "кандидат в кандидаты" зашел в тот же самый трактир недалеко от ограды Люксембургского сада, где продолжала веселиться та же компания, помогавшая трактирщице девушка улыбнулась…
И всё! Пропал человек…
Есть некоторые люди, у которых волей Создателя (или силой Природы, если вам угодно) рассудок всецело преобладает над страстями. Из них выходят наилучшие ученые и полководцы: Леонардо да Винчи, Ньютон, Лейбниц, принц Евгений совершенно чуждались любовных увлечений. Я мог бы добавить многих незаурядных людей, имевших жен и детей просто потому, что так положено, надо же кому-то передать титул или наследство. Я часто завидовал их прирожденному хладнокровию, будучи совершенно не таков. Если до тех пор бури любовные не сотрясали мое сердце, то исключительно потому, что предназначенные для любви душевные силы отдавались науке или войне, коим я служил с той же страстью, как пылкий юноша — своей возлюбленной. Не могу похвастаться, что прежде совершенно не касался женщин, но как-то те женщины не вдохновляли. И вот мое сердце оказалось праздным…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
