— А почему Лавернь и Гренар не ладят с Садулем?
— Потому что он держится независимо, а кроме того, сочувственно относится к большевикам. Лавернь и Гренар наоборот. Но Садуля можно не опасаться. Бойся сближения с Всртсмоном и Лораном, это супершпионы, с ними опасно даже сближаться. Ты не заметишь, как станешь на них пахать, хотя внешне все будет наоборот, они как бы будут на тебя работать и приносить в клюве такую информацию, от сенсационности которой у тебя мурашки побегут по коже. Не лезь в это осиное гнездо. Эти люди, если потребуется, тебя шлепнут, и ни один мускул у них на лице не дрогнет.
Синицын поежился. Чем гуще накатывал чернильной влагой апрельский вечерок, тем сильнее пощипывал кожу морозец. Ксенофон Дмитриевич уже знал особенности этих весенних ночных заморозков: напитанные дневной влагой, они пробирали сильнее, чем такой двенадцатиградусный холод зимой. Синицын не выдержал, вытащил из кармана фляжку, открутил крышку, протянул ее Каламатиано.
— Что это?
— Спирт, 96 градусов. Пил когда-нибудь? — спросил подполковник.
— Приходилось, но я его разбавлял.
— Надо глотнуть, иначе завтра же сляжем.
Ефим Львович отломил от карниза подъезда сосульку, разломил ее пополам, протянул половинку Ксенофону Дмитриевичу.
— Тут главное не дышать. Глотнешь и немного пососешь, потом выдохнешь. Давай!
— Сначала вы… — пробормотал Каламатиано.
Ефим Львович забрал фляжку, расправил густые усы, чтобы не мешали, и сделал несколько мощных глотков. Пососал сосульку, и на лице его появилась улыбка. Он выдохнул.
— Хорошо! Давай!
Каламатиано сделал также три глотка, но поменьше. Он почти не ощутил этих глотков, потому что спирт мгновенно испарялся уже в горле, но Ксенофон Дмитриевич не дышал. Потом он лизнул сосульку и лишь после этого выдохнул. Как ни странно, все обошлось.
— Ну вот и никаких трудностей. Я же вижу, что ты способный, быстро учишься. — Щеки и нос Синицына порозовели, в глазах появился загадочный блеск. — Еще?
— Нет пока.
— А я чувствую — еще надо. Кстати, мгновенно согрелся.
Изо рта Ефима Львовича тянулся парок. Он забрал у Ксенофона фляжку и сделал еще два больших глотка.
— Вот теперь нормально. — послушав себя, сказал он. — Если почувствуешь, что еще пары глотков не хватает, не стесняйся и попроси. Разведчик болеть не должен. Не имеет права. Это аксиома. Учись, пока я жив. Причем совершенно бесплатно. — Он рассмеялся, закрутил фляжку и сунул ее в карман. — И такую фляжку профессионал всегда имеет с собой. Мало ли что. Не только чтобы согреться. Могут ранить. Спиртовая повязка поможет. Или разжечь быстро костер, снять нервное напряжение, разговорить кого надо. Это энзе. Попусту его расходовать не надо.
Не прошло и двух минут, как Ксенофон Дмитриевич почувствовал резкую волну тепла, разливающуюся по всему телу. Еще через мгновение он перестал ощущать и кусающийся морозец, точно тот отступил перед этой грозной спиртовой силой.
— А своему Пулу передай, пусть снимет ту напряженность, которую сам же устроил своим глупым заявлением. Ты возьми на работу несколько газетчиков и попытайтесь создать видимость этакого журналистского центра, под прикрытием которого можно собирать и более интересную информацию. Пусть возникнет легальное Информационное бюро, представитель которого, ну ты в частности, был бы вхож к Карахану, Троцкому и в другие официальные органы, чтобы все убедились, что никаких подрывных целей ваше Бюро не преследует. На первых порах этому надо будет уделить максимум внимания. Пул погорячился, заявив Чичерину, что, поскольку в Советской России запрещена вся оппозиционная пресса, он и создаст свою сеть информационных агентов. Это прозвучало как вызов. Вы что, бодаться с новой властью хотите? В Кремле не дураки, чтобы не понять, какого рода сведения будут интересовать в первую очередь американское генконсульство. Это как красная тряпка для быка. И нам сразу дали задание: усилить контроль и наблюдение за деятельностью этого Бюро. И прежде всего за тобой. Я лично этим не занимаюсь, хотя знаю человека, которому это поручено. Пока могу сказать одно: трагедии нет, капитан пришел из старой армейской разведки, филерскую работу не знает, но быстро, полагаю, научится, поскольку настырный полуеврейчик, что в результате может принести нам массу неприятных ситуаций и весьма осложнит работу. Нам это надо, выражаясь на их интонациях, Ксенофон Дмитриевич?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Нам это нежелательно, — улыбнулся Каламатиано той ловкости, с какой Синицын перевернул слова на еврейский манер.
Они попрощались, договорившись, что Ефим Львович сам найдет Каламатиано дня через два-три и даст ему знать, где они встретятся. А за это время он разработает сеть танников, методы общения, шифр и, может быть, будут отработаны первые позиции по составлению названных карт. Ксенофон Дмитриевич слушал своего собеседника несколько рассеянно, неожиданно вспомнив о той блестящей провокации в кафе.
— Если, конечно, вы мне доверяете, — уловив эту рассеянность, неожиданно добавил Синицын.
Именно в эту секунду Каламатиано неожиданно подумал, что раз советской разведке дано такое задание, то вот наилучший способ держать всю деятельность Бюро в поле своего зрения: войти в него основным агентом и поставлять хорошую, проверенную дезинформацию, а через шифры и тайники будет легко выявить всю структуру разведывательного центра. Да и эта квартира, может статься, вовсе не Синицына, а выбранная им специально первая попавшаяся, и про шторы придуманная им заранее занятная уловка. Наверняка подполковник числиг себя не менее опытным, чем те же Вертемон и Лоран, о которых он его предостерегал. Ефим Львович сейчас выложил ему немало любопытной информации, чтобы завоевать его доверие, но у него не дрогнет рука, нажимая на спусковой крючок.
— Давай договоримся сразу: либо мы отныне полностью доверяем друг другу, либо разойдемся, потому что едва ты начнешь подозревать меня, как все полетит к черту. Я человек грубый и прямой в этом отношении, у меня тоже семья, дети, да и здоровье ни к черту. Мне эти игры ни к чему. Ну, по рукам или расходимся навсегда?
Они стояли уже во дворике дома, где жил подполковник. Надо было на что-то решаться, а Каламатиано никак не мог до конца определить: продолжает Ефим Львович с ним эту опасную игру или же ведет себя как его друг и сторонник. Его проницательность, умение разгадывать тайные мысли выдавала крепкого и опытного профессионала, и подполковник тотчас почувствовал за молчанием Каламатиано некоторую настороженность, вот и решил до конца объясниться. Но что делать в этой ситуации нанимателю?
— Ну так как, Ксенофон Дмитриевич? — снова спросил Ефим Львович, пожевывая во рту папиросу и протягивая ему руку, отрезая тем самым все пути к отступлению.
Каламатиано помедлил и подал ему руку. Синицын крепко пожал ее.
8
![]()
На следующий день Пул с утра вызвал Каламатиано к себе и сообщил, что пообещал руководству не позже начала мая предоставить те военные карты, о которых шла речь в первом их серьезном разговоре.
— Вы понимаете, что ситуация обостряется день ото дня, и мы не можем сидеть сложа руки. Я понимаю, что мистер Робинс, уезжая, хочет оставить о Москве наилучшее воспоминание, посетив все приятные места в столице, я же порекомендовал вам присоединиться к нему для того, чтобы он ввел вас в Кремль, передал свои связи, но я не вижу вас второй день и обеспокоился, как бы эти проводы не затянулись на целую неделю, — стараясь выбирать выражения поделикатнее, заговорил консул. — Мэдрин плохо себя чувствует, у него температура, и я боюсь более худших последствий, на меня свалились все организационные хлопоты генконсульства. Я, к сожалению, не смогу какое-то время уделять вам больше внимания, чем бы мне этого хотелось, понимая, что работа по организации Бюро требует огромных усилий, поэтому и беспокоюсь, сможем ли мы в срок сделать обещанное. Что вы думаете по этому по воду, мистер Каламатиано?
