– Кто мы?
– Я, товарищ полковник, подумаю, а если потребуется…
– Вот-вот, на это я и рассчитываю. Помните: каждая минута дорога. Даже секунда.
– Я понимаю, как в песне: «Не думай о секундах свысока».
– Что-что?
– Я говорю, песня такая про нас есть: Тихонов Штирлица играет. Нам не впервой. Учили этому. Справимся! Три недели нам хватит.
– Не вам, майор, вы что-о? Полку!
– Естественно! Я понимаю. Про то и говорю.
Ульяшов изучающее глянул на майора, не издевается ли так тонко, не шутит ли, но взгляд майора был сугубо деловым, строго непроницаем, как сейфовая дверь в банке. «Пожалуй, это не Бердников, этот шутить не будет», подумал Ульяшов. Одобрительно кивнул майору.
– Ну-ну, не подведите только. Действуйте.
Вернувшись в свой кабинет, теперь у него их два, полковник Ульяшов несколько минут в задумчивости мерил кабинет шагами, насчитывая при этом ровно двадцать один шаг… двадцать один… по диагонали. По длинной стороне – меньше. По-короткой, боковой и того короче. Как приговор! Кошмар! 21, 21… Всего? Ещё? Это пока было не понятно. Скорее всего, первое.
17
КонстантинСаныч
Фирменный скорый поезд, с фирменной надписью «Байкал» – синим по белому, – несся с положенной ему скоростью на Восток. Колёса дробно выстукивали на стыках, даже не выстукивали, а сливались в один общий шум. Покачивались вагоны, покачивались и занавески на окнах, и пассажиры с ними, дребезжали чайные стаканы в железных подстаканниках, тонко вызванивали и ложечки. В купе пахло вагонно-специфическим, чуть пылью или дымком, но точно это не влияло на хорошее настроение, какое установилось после семейного обеда у отпускников, супругов Хайченко: Клавдии Ивановны, КонстантинСаныча и двух дочерей – Наденьки и Оленьки. Школьницы пятый класс закончили, и пятый класс детской музыкальной школы, и там и здесь всё на «отлично». Симпатичные, озорные, хохотуньи, близняшки.
За окном проносились приятные, просто хрестоматийные картинки бескрайных просторов страны, с её чудными лесами, бескрайними полями, пречудеснейшими речками, милыми посёлками и весёлыми переездами… Романтика. И у Клавдии Ивановны такое же настроение было. На душе пусть и тревожно, самую малость, чуть-чуть, но вместе с тем и светло. Все едут, всей семьёй, в гости… И сынок её тоже… ворочается в животе, ножками топает… скоро уже, скоро… А пока в отпуск. От всего этого и ей хотелось шутить, смеяться, петь песни… И пели. Полное купе народу набилось, как на поселковой завалинке, отметила Клавдия Ивановна, потому что сама была из деревенских, из сельских, в прошлом. Неподалёку от Шелехово родилась. Там и жила до встречи с Костей, мужем, то есть.
Стучат-шумят колёса, покачивается вагон. За окном беспредельная ширь во все стороны, и солнце! Родина! И словно короткие телеграфные «тире» и «точки» (забытая уже профессия Клавдии Ивановны) – пролетают посёлки, мелкие железнодорожные станции, железнодорожные переезды, порой машины, машинки, люди…
Начальник поезда, молодой, щеголеватый, в форменной одежде (так положено!), вместе с помощницей (тоже «по-фирме», тоже молодой, чётко миловидной, с «фирменной» фигурой), вагон за вагоном проходили состав. Обходили владения. Начальник легко открывал вагонные двери, привычно переступал соединительные площадки. Перешагивала и помощница. Чуть жеманничая (только для начальника!), но грациозно, в короткой юбке, в туфлях на высоких каблуках. Умильная, соблазнительная картннка. Начальник порой поддерживал её под локоток, порой хмурился, когда в тамбурах было накурено, когда пахло туалетом… Тогда хмурилась и помощница. И воздух в вагонах был разный. Где пахло духами, где… эмм… малоприятным.
Вошли в шестой вагон, шагнули… Сразу же заметили толпу сгрудившихся пассажиров возле седьмого купе… Что именно седьмое купе, начальник определил сходу, опыт, как говорится. Точно – седьмое. Что такое? Почему? Непорядок! Случилось что?! Мягко обтекая помощницу, ещё суровее нахмурив брови, начальник быстро вернулся в служебное купе проводника вагона. Тот, в возрасте уже мужичок, тоже в фирменной одежде, но не такой щеголеватой, мыл стаканы.
– Товарищ Семёнов, что у тебя там, в вагоне случилось? – начальственно спросил проводника. – Почему беспорядок?
От удивления и неожиданности, Семёнов едва стакан не выронил.
– Где, где? – испуганно выглядывая, спросил он, и тут же успокоился. – А, это… – И пояснил. – Ничего страшного, бесплатный концерт пассажиры слушают. В седьмом купе пассажир народ песнями развлекает. Весёлый попался. Бард. Артист вроде. С семьёй. Все четыре места заняты.
Начальник ему не поверил, по-крайней мере брови в том же сурово-вопросительном выражении оставил.
– Да? Ну-ка пройдём, – сурово предложил он. – Посмотрим твоего весёлого. Чего он там бардит.
Инспектирующая работу проводников и порядок в поезде в целом, комиссия, теперь уже втроём направилась к толпе. И правда, сгрудившись в проходе вокруг седьмого купе, пассажиры не просто слушали, одни подпевали, другие даже чуть пританцовывали.
Под гитарный перезвон громко звучала песня…
Там где речка, речка Бирюса,Ломая лёд, шумит, поёт на голоса –Там ждёт меня таёжная,Тревожная краса…Не берёзку, не осинку,Не кедровую тайгу,А девчонку – бирюсинку…
Начальник поезда решительно продвинулся внутрь столпившейся кучки.
– Разрешите, товарищи пассажиры, разрешите. Что тут у нас? Кто это тут у нас? – почти пробившись в купе, громко спросил он. Кстати, пробился он один. Его свита мудро «за пределами» осталась. Начальник не интересовался, начальственно спрашивал. Купе было полностью занято сидящими людьми, были и дети, двое, школьницы, (явно гордились и папой, и его игрой на гитаре, и его песнями).
– Здравствуйте, товарищи пассажиры, – начальственно поздоровался начальник, когда песня смолкла и все уставились на него: кто это? зачем песню прервал? откуда взялся? – Что у вас здесь такое? Концерт? Нарушаем. Не порядок. Больше четырёх человек в купе собираться нельзя.
Гитарист КонстантинСаныч, формируя ответ, растерянно парой аккордов брякнул, как сигнал подал, за него немедленно вступились слушатели: «Как это нельзя?» «Почему нельзя?» «Мы не нарушаем», «Мы слушаем». В вопросах звучал и вызов, и недовольство, и где-то даже угроза. Начальник оглянулся за спину, его свиты не было, он был один. Непривычная ситуация, ни помощников за спиной, ни линейного милиционера. Начальник сбавил тон.
– Непорядок, – продолжил выговаривать он. Похоже других слов у него не было.
– Где непорядок, командир, какой? – нажимая, с дурашливой улыбкой спросил КонстантинСаныч. – Наоборот. Но если нельзя…
Пассажиры возмущённо набросились на начальника, загалдели: «Почему нельзя?», «Пусть поёт!», «Пусть!», «Пойте-пойте!», «Мы не нарушаем!».
Начальник вспомнил и другие слова:
– Народ столпился… Проход загромождаете… Мало ли что… Душно.
«Да ничего не душно», «Мы не загромождаем!», «Пусть поёт!», «Пойте-пойте!», «Не мешайте, товарищ начальник… Идите!», «Мы вас не задерживаем!», «Пропускаем!».
– Ну, в принципе, если так… – сдался начальник. – Только без этих тут, без распития. И курить – напоминаю – только в тамбуре. Здесь дети.
– А мы не курим, – весело загалдели пассажиры…
– И не пьём.
– Только чай.
За последнее начальник поезда зацепился.
– О! Кстати, чай у нас в поезде любой, пожалуйста, и чёрный, и зелёный… И печенье… Так что… Ладно, смотрите тут, не нарушайте. У нас поезд фирменный, всё новое, свежее, и музыка в радиоузле хорошая. Включите.
Слушатели дружно отказались: «Нет-нет, нам не нравится!», «Мы выключили!», «Ничего хорошего, товарищ начальник!», «Одна попса!», «Нам вот такие нужны, а у вас таких нету!», «Пойте, Костя, пойте!»
Начальнику оставалось одно, как-то достойно выйти из тупиковой ситуации, не сказать глупой.
– Ладно-ладно! – примирительно повторил он, брови, кстати, уже выпрямились. На лице появилась улыбка. – Я же не возражаю. На вкус и цвет, как говорится… Кому что нравится. А вы бард, да? Хорошо поёте.
Конец ознакомительного фрагмента.
