Читаем без скачивания Четыре дня бедного человека - Жорж Сименон

— Надеюсь, я не помешал тебе? — поинтересовался Рауль. — Привратница сказала, что в это время ты обычно возвращаешься, и я решил подождать тебя, а заодно подышать свежим воздухом.

— Давно ты здесь?

— С полчаса. Не хочешь ли ты пригласить меня выпить?

На улице сейчас куда приятней, чем дома, да Франсуа и не особенно хотелось вести брата к себе на квартиру, где он не успел прибраться. В отсутствие Боба он стал меньше заниматься хозяйством. Кроме того, придется купить целую бутылку, и Рауль не уйдет, пока не прикончит ее.

— Посидим на террасе «Купола», — предложил Франсуа.

— Если тебе все равно, я предпочел бы бистро.

Бистро было рядом и даже с двумя столиками, вынесенными на тротуар.

— Что будешь пить, Франсуа?

— Бутылочку «Виши». Я уже выпил несколько кружек пива.

— Официант, а мне двойной коньяк.

В Рауле что-то изменилось. Во-первых, он не так пьян, как бывал в это время раньше. Спокойней: не такой агрессивный, и рубашка у него, можно даже сказать, чистая.

— Что рассказывает Марсель?

Видимо, Рауль купил «Вестник Сен-Жермен-де-Пре» и увидел имя Франсуа в выходных данных.

— Марсель все тот же, весь в делах.

— Здорово ты это провернул! Боба оставил на море? — Довольно неожиданно было услышать этот вопрос от человека, который утверждал, что не терпит детей, и даже заявил: «У них все ужимки людей, какими они и являются, но при этом они очень напоминают своих предков — обезьян». И этот человек спрашивает, даже с каким-то беспокойством: «Ему там хорошо? Ты нашел кого-нибудь присматривать за ним? Я полагаю, наш дражайший братец не соизволил приютить Боба и разрешить ему играть со своими дочерьми?»

В гостинице остановилась довольно молодая женщина с длинным, худощавым мальчиком, и Боб с ним подружился; он ходил с ними на пляж и даже ел за их столиком.

— В «Рене» мне сказали, что ты выехал.

— А ты что, справлялся обо мне?

— Я был удивлен, что ты не заходишь, не даешь о себе знать. Ведь прошел почти месяц, как… Жермена умерла.

Франсуа становилось все трудней произносить эти слова, которые первые два дня он то и дело повторял, бросая их людям наподобие рекламы; теперь он словно стыдился их.

— Пришлось заняться своими делами, — несколько туманно объяснил Рауль. — Ты не будешь против, если я закажу еще?

— Официант, повторить!

Как только разговор перешел на него, Рауль стал уклончив, надолго замолкал и сидел, глядя на собеседника отсутствующим взглядом. И сейчас, спустя три года, Франсуа так ничего и не известно. Видимо, у Рауля произошла в Табоне какая-то история, и, надо полагать, достаточно скверная, потому что он больше ни разу, ни единым словом не коснулся этой темы. А разве не удивительно, что, прожив столько лет в тропиках, он вернулся оттуда без гроша?

Но после пятой рюмки Рауль как бы невзначай молвил:

— Пришлось искать место.

— Какое место?

Франсуа не мог поверить, что брат в сорок шесть лет оказался в той же ситуации, в какой он сам был месяц назад, что Рауль бегает по объявлениям, толчется в приемных и конторах по найму. Рауль был старший и всегда казался ему человеком значительным, особенно после отъезда в жаркие страны. Впрочем, месяц назад ему любой человек казался значительным. Итак, две бутылки коньяка, кремовый торт и револьвер для Боба были последними роскошествами Рауля, и Франсуа только сейчас понял, почему брат спросил, не пригласит ли он его выпить.

— Нашел?

— С понедельника приступил.

— И что же ты делаешь?

— Работаю кладовщиком на овощном складе на улице Кокильер у Центрального рынка. Не уверен, что моя должность называется именно так, но это не важно.

Начинаю в одиннадцать вечера, когда приходят грузовики из деревень. Отмечаю в блокноте ящики и тюки, по мере того как их сгружают. Работа непыльная. Тяжело тем, кто разгружает. Постоянной бригады нет. Грузчиков то слишком много, а то приходится бегать по улицам в поисках их.

— А живешь где?

— В меблирашках недалеко от работы.

Может, в одной из тех маленьких гостиниц, куда Франсуа ходил когда-то с девицами, которых подцеплял в районе Севастопольского бульвара? У него сохранилось воспоминание о людной грязной улочке, по которой грохочут грузовики, о подворотнях, ведущих в захламленные дворы.

— Ну ладно, мой мальчик. Вот я и повидался с тобой.

Спасибо, что угостил. Через пару деньков, а вернее, вечеров, потому что днем я сплю, снова забегу к тебе и попрошу поставить рюмашку.

Франсуа только-только начал раскапывать историю про Джанини и девочку. Он всего лишь дважды встретился с бывшим инспектором Пьебефом и пока еще не представлял, какие выгоды это ему сулит. Лишь через несколько недель, когда перед ним забрезжила надежда встать на ноги, ему пришла мысль, правда еще неопределенная, приспособить к делу Рауля. Нет, не из жалости и не из чувства долга. И уж совсем не по той причине, по какой привлек его самого Марсель.

— А если я сам стану издавать маленький еженедельник, ты согласился бы пойти ко мне?

— Каковы будут мои обязанности?

— Пока еще точно не знаю. Будешь мне помогать.

— Что, дело Джанини разожгло у тебя аппетит?

— И оно, и другие.

— Ты считаешь, что я настолько подлец?

— Подумай, — не обиделся Франсуа. — Я предлагаю вполне серьезно.

— Я не говорю «нет».

— Разумеется, тебе не нужно будет сидеть весь день.

— Надеюсь. А можно задать вопрос?

— Давай.

— Буссу с тобой?

— Он будет моим главным редактором.

— Марсель?

— Нет.

— А Рене?

— В некотором смысле, возможно. Но без упоминания имени.

— То есть она даст тебе денег на первое время?

— Примерно так.

Почти все встречи в Раулем происходили на террасах кафе, к которым он питал особенное пристрасчие, возможно, потому, что много лет прожил в джунглях. И вот однажды вечером, невозмутимо глядя Франсуа в глаза, он дал согласие:

— Я попробую. Если твои намерения не изменились, с понедельника ты мой шеф.

Именно Рауль уличал их мамочку и вообще людей в мазохизме. Слова, что он говорил в ту первую ночь, врезались в память Франсуа, который мог бы повторить их наизусть, как Катехизис: «Люди обожают, когда их заставляют страдать, и не только физически, но нравственно. Таких, кто испытывает подлинное наслаждение, когда их унижают, втаптывают в грязь, не счесть. И заметь, это именно те, кто плачется, что им не везет!

А сколько важных особ вроде управляющих крупными фирмами или людей, обладающих огромной властью, ходят каждую неделю к бандершам, чтобы их там стегали или пинали ногой в задницу». И порой Франсуа спрашивал себя, не испытывает ли брат этакого горького удовлетворения оттого, что находится под его началом.

— Да еще одно, прежде чем дать окончательное согласие. Лучше, если между нами все будет ясно. Тебе известно, что я пью, и пью регулярно?

— Известно.

— Так вот, предупреждаю: привычек своих я менять не собираюсь. Если тебя это устраивает, больше мне сказать нечего.

Когда Франсуа вышел из лифта на первом этаже, того типа в вестибюле не было: он сидел в тени дерева метрах в пятнадцати от входа. Так же, как и утром, он не пошел за Франсуа. Если шпик действительно торчит тут из-за него, значит, его интересует не деятельность самого Франсуа, а люди, приходящие к нему. Видимо, этот субъект должен составить их список. А может, он надеется застукать Пьебефа, если тот явится сюда. В любом случае это доказывает, что преувеличенная осторожность бывшего инспектора не так уж нелепа, как кажется.

Выехать со стоянки было нелегко, одну машину Франсуа едва не задел. Но еще трудней оказалось припарковаться около Биржи: наступил самый бурный час, и уже издали из-под колоннады доносились голоса маклеров.

В типографии печатается множество газет. У каждого главного редактора свой день; в их распоряжение отведены три застекленные комнатушки, откуда можно наблюдать за талерами и линотипами. Там вечно толкутся репортеры и редакционные курьеры, и чуть ли не у каждого в руках еще влажные оттиски или гранки.

Буссу, в рубашке с закатанными рукавами и, как всегда, небритый, сидел в своей клетушке перед тремя кружками пива, которые только что принес официант из ближнего кафе. Он тоже пьяница, как Рауль или Пьебеф, но каждый из них пьяница на свой манер. Шартье зовет их «тремя толстяками»; Буссу самый толстый из них: он с трудом влезает в такси. Пьет он только пиво, но зато с утра до вечера, по тридцать кружек в день.

— Фердинан, вы можете сейчас пойти со мной?

— Вот только передам корректуры Гастону, и я к вашим услугам, шеф.

Гастон — это метранпаж; всякий раз, когда ему приносят что-нибудь с машинки, он воздевает руки к небу и клянется, что «это не влезет».

— Брат передал мне несколько материалов.

— Только ни слова Гастону. Номер уже сверстан.

Отдадите их мне в редакции. К пятнадцати часам формы должны быть готовы. Кстати, надеюсь, вы не поведете меня на чудовищное обжорство в «Фаршированном индюке»?