«Гитлеровцы предпринимают бешеные атаки, чтобы вырваться на задонские просторы. Тяжелые бои разгорелись на донских переправах. Мы идем на помощь нашим армейским товарищам. Флот — родной брат армии и ее верный помощник. Пока у нас хватит снарядов и сил, мы будем уничтожать живую силу противника и его плавучие средства».
В Ейске на борт корабля поднялся командир действовавшего здесь подразделения.
— Благодарю за приход на Дон, дорогие дунайцы! — сказал он. — Мы покажем врагу, на что способны советские моряки!
«26 июля, — записал комиссар Королев в дневнике, — мы вышли вверх по Дону и во взаимодействии с авиацией и наземной артиллерией обстреляли скопления противника в районе Елизаветинской. Били из главного калибра. Потом поддерживали артиллерийским огнем действия пехоты и высадку с канонерских лодок десанта. Настроение у команды бодрое, несмотря на то что все знают: обратно в море придется прорываться с боем…»
«27 июля. Главстаршина Гулин, старшина второй статьи Чеботарь и матрос Лаптий ушли с корабля подрывать плавучие средства противника. Они должны задержать переправу немцев через Дон и дать возможность нашей пехоте отойти на новые позиции. Признаюсь, волновался, ожидая их возвращения…»
Главстаршина Гулин, старшина 2-й статьи Чеботарь и матрос Лаптий получили от командира особое задание. Покинув корабль, они ползком пробрались вдоль берега к пристани, где под присмотром немецких часовых, сбившись в кучу, покачивались барказы, шлюпки, плоты и большой катер.
Над степью занимался рассвет. Берег Дона был оживлен. Над ним, не рассеиваясь, стояло плотное облако дыма. К берегу нескончаемым потоком тянулась пехота, пылили автомашины, грохотали гусеницами танки. Немцы готовились форсировать реку. С запада подходили свежие резервы. Надо было уничтожить барказы и плоты, пока противник не успел использовать их для переправы.
Матросы действовали по заранее разработанному плану.
Лаптий подобрался к пустому сараю неподалеку от реки и зажег его для отвода глаз. Густой столб дыма взметнулся над соломенной крышей. Несколько немцев, покинув посты у пирсов, бросились к сараю. Все скопище плавучих средств осталось на какое-то время без присмотра. Только того и добивались матросы. Гулин и Чеботарь тут же очутились у пирса.
— Бросай! — крикнул Чеботарю Гулин.
Чеботарь размахнулся и бросил связку гранат. Несколько барказов и плотов разметало в щепы. Фашисты открыли беспорядочную стрельбу. Один из часовых кинулся к Чеботарю, но тут же упал, простроченный очередью из автомата Гулиным. Опомнившись, немцы бросились от сарая обратно на берег. Гулин метнул две связки гранат в пристань, и она вместе с причаленным катером взлетела на воздух.
— Бежим! — крикнул товарищам Гулин.
Свое дело они сделали, и им оставалось только поживей унести ноги.
Моряки бежали зигзагами, прячась в балках и в прибрежных кустах. Немцы преследовали их по пятам. Моряки понимали, что гитлеровцы постараются отрезать им путь к кораблю.
Выбежав на широкий шлях, они устремились вдоль него. Тут уже негде было укрыться: пыльная дорога, окаймленная телеграфными столбами, тянулась к белеющей вдали станице. И вдруг с разбитой проселочной дороги на шлях свернула огромная фура, запряженная парой крупных донских кобылиц. Грохот колес покрыл автоматную трескотню. Усатый казак, в фуражке набекрень, в синих штанах с лампасами, стоя настегивал лошадей.
— Тю-ю, матросы?! — удивился он, осаживая лошадей, и, дико вращая белками глаз, заорал на всю степь:
— Прыгай в фуру, черти!
Матросы мигом очутились в телеге. Казак крутанул вожжами над головой, разбойно присвистнул и гаркнул на лошадей:
— Но-о, милые, вывози!
Рыжие кобылицы вихрем рванулись с места.
Несколько пуль просвистело над головой казака. Но он отмахнулся от них, как от докучливых ос. Матросы, вцепившись руками во что попало, лежали в душистом и колючем сене. Фура, подскакивая на колдобинах, резко кренясь на поворотах, все больше отрывалась от опешивших немцев.
Не прошло и получаса, как взмыленные лошади влетели в станицу. Казак с ходу направил их в раскрытые ворота. На крыльцо выбежала молодая женщина с испуганным лицом.
— Хорони гостей, Гапка, — приказал молодухе казак. — На сеновал веди, живо!
И он тяжелым колом припер массивные ворота.
Весь день моряки просидели в темноте, зарывшись в сено. Казачка принесла им глиняные миски с борщом. Сказала:
— Немцы в станицу понаехали. Все дознаются, не видал ли кто матросов. Да разве у нашего Григорича что спытают?
— А ты кем ему приходишься? — спросил женщину Гулин.
— Невестка я ему.
— А муж где?
— В корпусе у Кириченки[3] воюет… Пантелей Григорьевич зараз гутарил, — продолжала она, — выведет вас ночью на реку, к кораблю, чуете?
— Чуем, — ответил Лаптий, любуясь красавицей и уплетая удивительно вкусный борщ. — Да, братцы, это вам не кино, — подмигнул он товарищам.
Под вечер Пантелей Григорьевич заглянул да сеновал.
— Ну, матросня, живем? — спросил он.
— Живы, — ответили матросы.
— Тогда — собирайся.
Казак раскурил свою глиняную люльку.
— Слыхал я, что вы натворили, — сказал он, когда они спустились с сеновала во двор. — Немцы прямо сказились, всю степь обшарили. Часовым своим, что вас упустили, немецкий обер морды искровянил… Ну, выходите…
У калитки они столкнулись с метнувшейся в сторону простоволосой девчонкой.
— Вякнешь кому — истый Христос, убью! — прикрикнул на нее казак.
Девчонка от страха присела на корточки.
— Теперь не вякнет, — успокоенно заключил Пантелей Григорьевич.
В станице лаяли собаки. Где-то перекликались немецкие часовые да слышались тяжелые шаги патрулей. Пантелей Григорьевич вывел моряков в степь.
— Вот так и дуйте. Тут напрямки недалеко, версты три, не боле.
— Спасибо, Пантелей Григорьевич, — поблагодарил Гулин.
— Вам спасибо, — тихо откликнулся казак. — Про ваш корабль мы наслышаны. Партизаном зовем его плавучим…
Через два часа, с первыми лучами проснувшегося солнца, Гулин, Лаптий и Чеботарь поднялись на палубу «Железнякова».
Весь день «Железняков» поднимался вверх по реке, пока не обнаружил немецкую пехоту. Володя Гуцайт немедленно сошел на берег. Через час корректировочный пост сообщил: фашисты готовятся к переправе. «Железняков» открыл огонь. Гитлеровцы частью были уничтожены, частью разбежались.
«На корабле работа кипит, — записывал Георгий Ильинов, — комендоры, пулеметчики, артэлектрики, сигнальщики, радисты, рулевые отлично воюют, а когда нужно ремонтировать поврежденный корабль, становятся слесарями и токарями, малярами и электросварщиками. Какой дружный коллектив! Хорошо жить и работать в таком коллективе! С такими друзьями в бою не пропадешь…
Сегодня весь личный состав был собран во втором кубрике. Командир корабля сообщил, что командование возложило на монитор новую боевую задачу. Мы должны нанести артиллерийский удар по береговым батареям врага и отвлечь на себя их огонь. С волнующей речью выступил комиссар корабля. Он рассказал о зверствах, которые творят гитлеровцы, вспомнил трупы, плывшие под Николаевом. Умеет наш комиссар взять за сердце!
— Каждому из нас война принесла свое горе, — говорил Королев. — У одного фашисты угнали невесту в Германию, у другого повесили брата, у третьего — убили отца и мать. Но все личное отходит на задний план, когда мы думаем о горе всех советских людей, о беде, пришедшей на нашу землю. Одно великое желание должно руководить нами всегда — в труде, в бою, на отдыхе. Это желание отомстить за неисчислимые бедствия, которые Гитлер принес нашей Родине…
Ночью мы вышли в поход. Наш огневой удар во взаимодействии с авиацией, бомбившей фашистов с воздуха, нанес большой урон фашистам.
Мы гордимся нашим кораблем!
По обоим берегам Дона оккупанты спускаются вниз, тесня советские войска. Наш монитор днем стоит, скрытый ветками в кустарнике. Но зато ночи — наши! От мощного артиллерийского огня гудит вся река. Не стыдно нам будет вспоминать бои на Дону…»
На следующее утро, на рассвете, над притаившимся в кустах «Железняковым» долго кружил «фокке-вульф». Теперь ожидай пикировщиков.
— Вот привязался, шпик проклятый!..
— Ни дна тебе, ни покрышки!
— Чтоб тебя разорвало!..
— Чтоб тебе при посадке рассадить морду!
Такие и еще более хлесткие пожелания отпускают матросы в адрес немецкого соглядатая, жужжащего, как назойливый комар.
Стрелять по самолетам-разведчикам Харченко не разрешал: зачем зря демаскировать корабль, если есть надежда, что его не обнаружат.
