Оно поморщилось.
– Эдди? – недоуменно уставился на него брат.
Стало быть, у него и имя есть. Правда, не сказать, чтобы оно подходит. Эдди – это Эдвард? Эдвин?
– Иди. Потом. – Гость указал на дверь. – Свечи есть? Восковые? Пусть принесут. Воды. Молока. Свежего.
Эве даже интересно стало.
Он… ладно, допустим, он ее увидел, но… дальше-то что? Видеть одно. А слышать? Если он только видит, то… то ей писать придется? Представить перо и тетрадь? Или лучше мел и доску? А он читать умеет? Вдруг не умеет? Тогда надо будет… знаками?
Как ему знаками рассказать все?
– Связь слабая больно, – пояснил Эдди и опять поморщился. – Я все-таки не совсем чтобы шаман.
Еще и шаман?
Эва читала книгу. Про шамана. Дикого, но очень и очень благородного. В душе. И потому, когда его племя захватило в плен прекрасную графиню, чтобы принести в жертву жутким орочьим богам, он воспротивился.
И спас.
И еще помог воссоединиться прекрасной графине с ее возлюбленным, к которому та, собственно, и направлялась. Да… Эва тогда даже плакала над финалом, в котором шаман уходил в горы, чтобы не мешать влюбленным.
Ее очень огорчила такая концовка.
Хотя, конечно, правильно. Что общего у графини с дикарем, пусть и благородным?
Отец вышел из комнаты.
И брат.
Лоуренс тем временем принес две дюжины тонких восковых свечей, глубокую фарфоровую супницу из маменькиного любимого сервиза, молоко, воду и еще что-то.
Эве стало до ужаса любопытно.
В книге шаман колдовал, вознося руки к небесам, и еще потом в припадке бился. Ну или кости раскидывал. Человеческие. Но это тоже не со зла, да и кости принадлежали врагам племени… в общем, это все выдумка.
Эдди же снял котелок. Поставил на пол.
Провел ладонями по голове.
По лицу.
Коснулся пальцами воды.
Может, он спиритический сеанс устроить собирается? Но тогда свечи ладно, они нужны, а где блюдце? И еще, самое главное, спиритический столик? Или у шаманов это иначе происходит?
Эва всегда отличалась нездоровым любопытством.
И…
– Слышишь меня? – поинтересовался шаман, расставляя свечи. Прямо на столе. Он же так полировку попортит!
Но Эва кивнула.
– Хорошо. Ты знаешь, где находишься?
Какой нелепый вопрос! Конечно. Но она снова кивнула. Может, человек – ладно, не совсем человек – только-только в цивилизацию приехал. Тогда простительно.
– Отлично. – Он по очереди касался свеч, и те загорались, только огонь получался будто… ненастоящим? Или настоящим? Эва потянулась к нему, но руку одернула, ощутив жар.
– Не спеши, девонька, – с мягким упреком произнес шаман. – Тут уж больно все… намешано. Тяжко. И дом мертвой силой пропитался. И город этот ваш…
Эва вздохнула сочувственно.
Она тоже город не слишком любила. В нем сразу начинала болеть голова, а маменькины нравоучения делались вовсе невыносимыми.
– Маги кругом. Техника. Голова гудит. Но ничего. Сейчас.
Вода в фарфоровой супнице загустела, и Эва увидела в ней свое отражение.
– Ты не заблудилась?
Отражение было таким… в общем, хорошо, что маменька не видит. Пришла бы в ужас. Конечно, зеркала Эве не давали, но неужели она на самом деле так выглядит? Кожа побледнела, что, конечно, хорошо, но при этом сделалась какой-то сероватой.
И пористой.
И в глазах нездоровая желтизна.
– Слышишь?
– Слышу, слышу, – не удержалась она и тотчас укорила себя. Все же характер у нее совершенно невозможный. – Прошу простить меня…
Ей бы поздороваться.
Извиниться за неподобающий внешний вид. И… и ее, между прочим, похитили! А еще того и гляди продадут. А она тут о внешности беспокоится.
Вода почему-то пошла рябью.
– Хорошо. – Шаман простер над водой руку, и та успокоилась.
– А молоко зачем? – не удержалась Эва.
– Пить. Люблю молоко.
– Вы?!
– Почему нет.
– Так. – Она вдруг поняла. – Вы… вы меня тоже слышите?! Можете?!
– Могу. И слышу. А теперь успокойся, пожалуйста. – Он глядел с бесконечным терпением. – Иначе или вернешься, или, что хуже, не вернешься. Ты давно научилась покидать тело?
– Давно. – Эва огляделась, раздумывая, как быть.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Стоять было неудобно.
Сидеть…
– Только я раньше покидала, а потом уже нет… после одного случая… моя сестра… – Она замялась. Все же не стоит вот так посвящать посторонних в семейные тайны.
– Потом, – кивнул Эдди. – А сейчас рассказывай.
– Что?
– Все. Ты знаешь, где находишься?
– Адрес – нет.
Она пыталась. Искала. Заглядывала повсюду в доме. В доме она могла ходить. И вне дома тоже, но почему-то только сюда.
– Ничего страшного, – поспешил заверить Эдди. – А описать можешь? Как этот дом выглядит? Или, может, людей, которые в нем живут? Там есть люди?
– Есть. – Эва все-таки опустилась на пол. В конце концов, она и так выглядит ужасно, так чего ж теперь. Стоять перед ним было неловко. – Только… ту, старую хозяйку, ее убили. Сначала ее Берт проклял. Я узнала проклятье. А потом другая, которая Кэти, она ее задушила. А хозяйка хотела меня вернуть!
– Тише, девочка, не трать силы.
Эва почувствовала, что дрожит. А шаман сгреб дым, от свечей исходящий, и дунул им в Эву. Потом вытащил откуда-то совершенно жуткий с виду нож и полоснул им по запястью.
Да, не будь она призраком, точно упала бы в обморок.
Или нет?
Любопытно. А кровь у него обыкновенная, красная.
Дым окутал Эву, и… и стало легче. Правда, дым теперь пах вовсе не свечами, а чем-то совершенно незнакомым.
– А теперь постарайся вспомнить. Все, что сможешь. Про дом. Про этих женщин. Первую как звали?
– Не знаю. Она говорила, чтобы я называла ее Матушка Гри.
– Умница.
Никто никогда не хвалил Эву. Отец был вечно занят, а маменька пыталась создать из нее совершенство, но из-за полной несовершенности Эвы этого не получалось. Вот она и… растерялась.
– У нее еще рука была такая, ненастоящая… из железа! Я такие один раз видела! На выставке. Меня Берти водил…
– Отлично. А дом?
Дом?
Он ведь тоже такой – странный и ни на что не похожий. Но как это описать? Будь у нее краски или… Конечно! Тори ведь говорила, что в этом мире Эва может все. А…
– Ты увидишь? – поинтересовалась она. – Если я вот так…
Она провела пальцем по воздуху, представив себе, что это холст. А палец – кисть. И… получилось. Линия. А потом другая.
Ей всегда нравилось рисовать. Только получалось… в общем, не совсем так, как должно у девушки.
Мрачно.
Тоскливо.
Но дом, в который ее привезли, и вправду тосклив и мрачен.
– Берт не говорил, что ты настолько сильна.
Кто? Эва?
Она слабая.
Она… она даже не пыталась сбежать. Вот в одном романе юная наследница, пытаясь спастись от нежеланного замужества, спустилась из окна по связанным простыням. Правда, у Эвы окно располагалось под самым потолком, и такое, что кошка не пролезет. Да и простыней ей столько не выдали, чтобы из них веревку связать.
– А с людьми можешь?
Может.
Портреты у нее тоже получалось мрачными.
– Умная девочка. – Он перехватил порез огромным мятым платком, который вполне соответствовал чудовищному облику шамана. – Ты очень помогла.
– Она все равно меня продаст! Устроит аукцион… – Это было говорить невероятно сложно. – Она сказала, что… что через два дня!
– Это целых два дня.
Эва помотала головой:
– Что мне делать?
– То же, что делала до сих пор. Сидеть очень и очень тихо. И отдыхать. Иди. Ты все же много сил потратила.
Он провел рукой над свечами, и те погасли.
– Иди уже, – повторил шаман, а потом дунул, и Эву будто ветром унесло.
Так нечестно!
Эдди вытер пот со лба.
Город.
В городе ему не нравилось. Категорически. Тесно. Шумно. Люди опять же. Много людей. Слишком много, и это нервировало.
Он поднялся, собрал огарки свечей и отправил их в глубокую посудину. А вот молоко оказалось неплохим. Не самым свежим, но и понятно, откуда тут по-настоящему свежему молоку взяться? Вон, и это-то с привкусом дыма и пыли.
