Читаем без скачивания Великий стагирит - Анатолий Домбровский

И если это так, то сто́ит уже теперь подумать о собственном наследнике — об ученике или о сыне. Вечность души — хоть и утешение, но для всех остающихся жить после тебя — не более как твое вечное отсутствие.

Он вспомнил об обещании Гермия выдать за него свою племянницу Пифиаду и усмехнулся: как щедры люди на обещания и как мало сбывается из того, что обещано ими! Языком человека правит не разум, но чувства, которые вселенная не принимает в расчет, творя свои дела. И вот, стало быть, еще один святой долг философов: узнать все, предвидеть все, избавив людей от ненужных хлопот и напрасных ожиданий, И все же честный философ — это не оракул, который берется предсказать все. Честный философ скажет: это — вероятно, это — непредсказуемо, а вот это — неизбежно. Более всего непредсказуема судьба человека, более всего необходимо вечное вращение небесных светил, и, значит, никогда не остановится время, за молодостью придет старость, и то, что следует совершить в молодые годы, надо совершить: все возможное познать, чтобы предвидеть все возможное.

Он купил дом в Афинах и завел прислугу.

Узнав об этом, Платон спросил его:

— Не собираешься ли ты теперь открыть свою школу?

— Нет, Учитель, — ответил Аристотель. — Я буду твоим учеником до твоего последнего часа.

— В таком случае, — сказал Платон, — тебе немного осталось ходить в учениках.

Пророчество Платона едва не сбылось, когда пришла весть о гибели Диона. Все, кто видел, как Платон уходил, когда Спевсипп сказал ему о смерти Диона, подумали, не сознаваясь в том друг другу, что дни старого Учителя отныне сочтены. Упала на грудь его голова, опустились плечи, согнулась спина, и ноги едва слушались его. Несколько дней он не выходил из дому, не принимал пищу, и восковые дощечки, лежавшие перед ним, оставались нетронутыми.

На пятый день он позвал к себе племянника Спевсиппа и сказал:

— Ты знаешь, где хранится мое завещание. По этому завещанию ты назначаешься схолархом, а из имений я ничего тебе не оставляю, потому что есть люди беднее тебя: одно из них я оставлю родственникам, другим распорядись после моей смерти так, чтобы друзья мои могли получать вино и хлеб, как только захотят. Рабыню Артемиду отпусти на волю. И более у меня ничего нет, кроме некоторых безделушек, которые не многого стоят. Но вот что самое дорогое в моей Академии — это Аристотель. Тебе показалось, что он разрушает мое учение. Но он только улучшает его. Ты это помни, Спевсипп, и никогда больше не старайся вытеснить его из экседры… Обещай…

— Обещаю, — ответил Спевсипп.

— И пуще всего цени и охраняй дружбу. Ничто не объединяет в этом мире людей достойно, кроме дружбы, Спевсипп.

— Ты говорил об этом, Платон.

— Об этом не жаль говорить каждый день. И за мгновение до смерти стоит подумать только о друзьях, Спевсипп.

— Но пришло ли время думать о самой смерти, Платон?

— Я думаю не о смерти, Спевсипп. Я все время думаю о Дионе. А он уже там, — Платон неопределенно махнул рукой. — Я вспомнил, как душа моя вела меня в Олимпию, когда туда приехал Дион, с которым я не виделся много лет. Я шел и день и ночь, и еще много дней и ночей, чтобы увидеть и обнять Диона, брел через чужие земли, в чужие края… И мы встретились, Спевсипп, и обнялись. Я думаю, что в моей жизни не было счастливее того дня. А теперь Дион там, в стране, которая более всего близка философам и войти в которую мы готовимся всю жизнь. Так неужели я должен медлить, если Дион уже там?

— Там многие, Платон. Но и на земле друзей не меньше.

Платон молчал. Потом сказал, повернув лицо к Спевсиппу:

— Позови Аристотеля.

— Хорошо, — ответил Спевсипп, понимая, почему Платон остановил на нем свой пристальный взгляд: он хотел убедиться, что его просьба позвать Аристотеля не вызывает на лице будущего схоларха выражение неудовольствия. — Я позову, — сказал Спевсипп, вставая несколько торопливее, чем следовало бы. — Он здесь, я видел его, когда направлялся к тебе. Где я должен находиться во время твоего разговора с Аристотелем?

— Не здесь, — ответил Платон. — Ведь и тебя я позвал одного.

Спевсипп нашел Аристотеля в хранилище рукописей и передал ему просьбу Платона.

— Не утомляй старика, — сказал он при этом Аристотелю. — Старик очень слаб и говорил со мной о завещании.

Аристотель поспешил к Платону.

— Скажи мне, Аристотель, — спросил Платон, когда Аристотель сел у его ложа, — где мы будем после смерти? Скажи, однако, то, что думаешь, как для себя ты решил этот вопрос? Скажи так, будто ты только мыслишь, а не говоришь. Ведь для других мы порою говорим иначе, чем думаем.

— Даже самые мечтательные мудрецы древности думали о бессмертии как о чем-то весьма сомнительном, — ответил Аристотель.

— Ты хочешь сказать, что и ты сомневаешься в бессмертии души?

Платон позвал рабыню и велел принести для Аристотеля и для себя вина и пищи. И когда Артемида принесла все, он снова обратился к Аристотелю.

Беседа продолжалась до глубокой ночи, так что рабыня Артемида еще раз ходила за вином. Когда Аристотель ушел, Платон сразу же уснул. А проснувшись утром, потребовал принести ему любимые смоквы и молоко. Вскоре после завтрака он был в экседре. Все заметили, что учитель постарел, но голос его остался чистым и сильным.

Спевсипп, выбрав удобный момент, спросил у Аристотеля:

— О чем ты толковал допоздна с Платоном? Почему он так разительно переменился?

— О жизни и смерти, — ответил Аристотель. — Ведь только об этом философы, по существу, и говорят.

— И что же лучше: жизнь или смерть?

— Плохим или хорошим может быть, Спевсипп, вино. Но хорошим и плохим может быть оно только для тех, кто жив. В этом все дело, — засмеялся Аристотель. — Только в этом, Спевсипп.

Юный Феофраст давно привлекал внимание Аристотеля, восхищая его своим острым и быстрым умом, изяществом мысли, страстностью и стойкостью в спорах, прилежанием, с каким он участвовал в ежедневных трудах, будь то переписка рукописей древних, составление описей книгохранилищ или каталогов животного и растительного мира по свидетельствам купцов и мореплавателей, прибывающих из различных стран. К тому же Феофраст был красив, и это постоянно приковывало к нему взоры окружающих, ведь красота — самый великий дар мудрости. Сам мир, кажется, создай великим разумом по законам красоты… И еще одно обстоятельство заставляло Аристотеля выделять Феофраста среди других слушателей: Феофраст сам, случалось, подолгу не сводил глаз с Аристотеля, и взор его при этом выражал нескрываемое восхищение тем, что Аристотель говорил, чему учил. Одним словом, если Феофраст был любимым учеником Аристотеля, то Аристотель — любимым учителем Феофраста.

Они встретились на агоре, где оратор Демосфен произносил речь перед афинянами против македонского царя Филиппа. Аристотель увидел Феофраста в толпе, подошел к нему сзади и положил руку на его плечо. Феофраст вздрогнул, хотел было сбросить руку Аристотеля, но, увидев, кому она принадлежит, лишь сильнее прижал ее к своему плечу обеими руками.

— Что он говорит? — спросил Аристотель о Демосфене.

— Он говорит, что Филипп Македонский, усмиряя своих северных соседей, фракийцев и иллирийцев, создал могучую армию, победы которой опьяняют его, как опьяняет варвара неразбавленное вино; что, подчинив себе всех соседей, Филипп двинется на Фивы и Афины и превратит эллинов в жалких рабов…

Аристотель убрал с плеча юноши руку, сказал, не глядя на него:

— Демосфен — отличный оратор. Но афиняне плохие слушатели. Ты видишь, они шумят, болтают кто о чем, а Филипп кует тем временем новые мечи. Им следовало бы помнить хотя бы об этом, но они думают только о наслаждениях и собственных мелких выгодах. С таким народом Афины никогда не поднимутся до своего былого величия. И кто-то придет, чтобы покорить их. Хорошо, если только покорить, но не разрушить…

— Опасное пророчество, — сказал Феофраст.

— Да ведь и Демосфен говорит о том же. Послушай.

— Когда собирается буря, — стараясь перекричать беспечных афинян, говорил между тем Демосфен, — каждый тревожится, не тронет ли она его полей и нив. Сейчас же на нас надвигается нечто страшнее, чем буря! Что ж мы медлим предпринимать что-либо? Кто отвратит от нас грозящее зло? Кто, афиняне? Очнитесь! Взгляните, как Филипп шаг за шагом подходит к нам все ближе, — продолжал Демосфен. — Ни эллинские земли, ни земли варваров уже не насыщают его! А мы бездействуем, мы распадаемся, мы не придумываем, не решаем ничего для нашего спасения. Потом, возможно, мы схватимся за голову и будем кричать: «Кто мог бы подумать, что такое случится?» Пока корабль на воде, матросы и кормчий должны быть за делом. Но когда его уже увлечет поток, тогда напрасны все старания. Так и мы, граждане афинские. Пока мы стоим еще неколебимо, мы можем, мы должны быть готовы к борьбе. Тогда и союзники наши не напрасно будут искать в нас опору. Граждане! Нам предки наши завещали славное право: быть покровителями и защитниками слабых. Это право куплено кровью. Мы должны, ради чести нашего имени, свято хранить это право. Мы должны думать, как и чем защитить наших союзников и самих себя!