от напряжения.
— Не хватало жизнь под кулем оставить, — буркнул старческим ропотом Родин, имая подлобистым взглядом Максима — в надежде, что тот остановится и поможет. Однако, Зайцев не задержался. Не задержался и возле Сережи, который шел, согнув короткую спину так низко, что голова его опустилась почти до колен. Последним расплескивал грязь потемневший от пота Андрейчик. Мешок удобно лежал у него на плечах, но ноги, видимо, сдали и, делая выпляску, пьяно бросали шофера по сторонам. Максим поспешил. Притираясь к Андрейчику, принял мешок с плеча на плечо и, подправив его ближе к шее, тяжело и упрямо понес.
Загрузив четыре куля в тележку, мужики закурили, настроясь на разговор. И Зайцев бы с милой душой посидел среди них минут десять-пятнадцать, да надлежало ехать к Рычкову, в самую дальнюю из бригад.
5
Ветровое стекло мотоцикла сбивало в сторону встречный воздух. Не так уж быстро Максим и ехал, но ощущение скорости было приятно и заставляло его с благодарностью думать о мотоцикле. Поездил на нем он все-таки славно. Просто так. И с практической целью поездил. Для чего смастерил две тележки. Одну — чтоб возить пассажиров. Вторую — хозяйственный груз: сено, мебель из магазина, дрова, ягоды и грибы — все, что требовалось в хозяйстве. На ИЖе объезжал он подстанции и бригады.
Минуя Леденьгу стороной, по гривке старого бора, просекой ЛЭП Максим сократил дорогу едва ли не вдвое и въехал в Песок через двадцать минут.
Избы в деревне от тесно прижавшихся к ним деревьев словно бы в сумерки залегли. Заборы белели заплатками свежих прожилин. Максим проехал Песок до конца и невольно заулыбался.
На длинной лавке перед избой с дощатыми солнцами на фронтоне сидели, будто на фотоснимке, румяные бабушки в телогрейках, дедко в шапке и ватных штанах, тракторист Бажов, самый сильный мужик в сельсовете, шмыгливый и юркий Терентий Рычков, парень с девушкой на коленях и лущившие семечки молодухи, к которым приникли головками ребятишки.
— Во-о! — Зайцев резко затормозил. — Забирай, бригадир! — И сойдя с мотоцикла, поднял мешок за завязку.
— А времечка сколь? — Терентий Рычков петушком соскочил с долгой лавки, выразительно вывел руку, взглянул на часы. — Одиннадцать! — И состроил Максиму злые глаза. — Лодыря вашу пудру, эстолько ждать вас велите! Вчерась обещано — сделано седни! Да и то на мизинец! Штё нам эти четыре куля?!
— А ты знаешь, ангельский бог, что машина с вашей пшеницей застряла в логу? — спросил Максим, опрокинув за бортик последний мешок.
Терентий выкрикнул, как перекорщик:
— Знаю!
— Тогда почему своего переростка вытаскивать не послал? — Максим показал на обросшего бородой Бажова.
— Потому! — растерялся Рычков и, моргнув виновато глазами, сообразил, что выругал Зайцева зря. — Тупо скроено! — кокнул себя по затылку.
— Ладно, — снисходительно улыбнулся Зайцев и, дав мотоциклу пробежку, сделал крутой полукруг, осыпая поднявшейся пылью поредевшую лавку перед избой, на которой остались только молодки с детьми да старушки.
6
В Леденьгу Зайцев направился нижней дорогой. Перед селом подрулил к помещению, стены которого были в земле, и только крытая шифером крыша с тремя вытяжными высокими трубами строго мерцала над вспаханным полем. Пожилые колхозницы в юбках и пиджаках, заставив тележку плетюхами с крупно проросшей картошкой, подсказали, куда надо ехать.
Межой, сминая кусты засохшей малины, Максим протащился к навозным курганам, возле которых урчал «Беларусь» с ползущей следом за ним сажалкой. Максим разгрузил плетюхи и только хотел заскочить на седло, как разглядел Марашонова на сажалке.
— Ты вот чего, Симко! — крикнул ему бригадир. — Езжай покуд на обед! А после обеда опять до меня. Будешь орудовать на подвозке!
— Хорошо, — согласился Максим с кисловатой улыбкой, — но только и ты за меня постарайся.
— А что у тебя?
— Свет проведешь от подстанции к зерноскладу.
— Но я… я в твоем электре не мастачу… Уроки по электру не учил…
Максим опустился на мотоцикл:
— Жаль, а то бы я с доброй душой пособил тебе на картошке.
Небо было завалено облаками. Лучи соломенно пыхали из-под них. С наскоку ударила в солнце двухслойная туча, и на окраину поля упала наклонная тень. Мотоцикл бежал, подминая тень колесом, но потом приотстал от нее и сталисто сверкнул, купаясь в лучах сомлелого солнца.
Выворачивая к дороге, Максим увидел пыливший от Леденьги грузовик. Кузов его был забросан мешками, а из кабины торчала рука, меланхолично покачивая ладошкой. Узнав Андрейчика, Зайцев тряхнул головой.
— Как? — спросил, едва машина остановилась.
— Сразу же после тебя, — объяснил охотно шофер. — Шапкин на тракторе прикатил. Пряхин снял его с дискованья. Разик и дернул, а крюк у старухи моей своротил, — Андрейчик погладил дверцу кабины, давая понять, что старухой он называет машину.
— Приваришь, — буркнул Максим и, занимаемый мыслью о зряшной работе, что отняла у него полдня, раздраженно и резко взял с места. «Председателя пожалел, — подумал о Пряхине, — а он заставил меня делать то, чего бы вовсе можно не делать. Всех всполошил. А и нужен-то был только трактор…»
Не сразу злость унялась в Максиме. А когда унялась, он почувствовал раскаяние. «Зря я на Пряхина. Он — мужик я те дам! Суетливый, зато расторопный. Вон как дело везде подтянул. Стараньицем взял. И терпеньицем тоже. Да и сметочка есть. За колхозников он угором угор! А мы это вроде бы как и не видим. По нам, это так и должно. Нет! Арнольдович свой! Никого уж не ошарашит. Правит колхозом, ровно конем. А конь, дело ясное, знай себе топает, тянет испомалу воз и нигде не споткнется…»
7
Максим подъехал к дому. Куртинка дикой бузины, забор с мешковиной на верхней доске, приоткрытые створы ворот и крыльцо.
На крыльце — в безрукавом, со складками платье сухая, опавшая телом Мария. Вот уж год, как Мария недомогает. А чем? И сама не поймет. «Поезжай до врачей», — предлагал не однажды Максим. Но Мария боится больницы. Так и мается.
Зайцев слез с мотоцикла, снял запудренный пылью пиджак,
