Попытавшись продвинуться дальше, Курилов понял, что прижат к земле и не может ни двигаться вперед, ни отползти назад или в сторону. В этот момент он заметил посреди всего этого хаоса человека со снайперской винтовкой, который стоял на коленях возле него. Тот тщательно целился из своей винтовки и стрелял с таким безразличием, как будто находился на полигоне, отстреливая дворцовых охранников одного за другим. На голове у снайпера был странный, обтянутый тканью шлем со щитком и встроенным радиоприемником. Курилов никогда не видел такого прежде и поймал себя на мысли: «Если я переживу это, обязательно раздобуду себе такой же». Позже он узнал, что тот хорошо экипированный боец был офицером таинственной группы спецназа КГБ «А» или «Альфа». Шлем на его голове был швейцарского производства. Это был второй «альфовец», с которым довелось столкнуться Курилову.
Внезапно стрельба снова прекратилась. Командир группы «Зенит» Бояринов, который осуществлял общее руководство штурмом и уже находился во дворце, появился вновь, чтобы поторопить своих людей. Как и другие офицеры «Зенита», он был одет в афганскую армейскую униформу. Курилов слышал, как он кричал: «Давайте, мужики! Вперед!» Только позже Курилов узнал, что тогда Бояринов попал под огонь советского пулемета. Пуля срикошетила от его бронежилета и прошила ему шею.
Курилов поднялся и бросился на штурм дворца. Он успел сделать несколько очередей, как что-то выбило автомат у него из рук. Он поднял его, но автомат заклинило. Преодолевая боль в руке, он попытался передернуть затвор и заменить патрон, но его перекосило так, что невозможно было вынуть. Только тогда он заметил, что пуля, которая покалечила его автомат, оставила отверстие и в его ладони, возможно, уже после рикошета. Судя по тому, как он держал свое оружие в момент попадания, он понял спустя некоторое время, что пуля прошла тогда в сантиметрах от его лица.
Он подобрал на земле другой автомат Калашникова. Нести его раненой рукой было тяжело, но он вспомнил про плечевой ремень и закинул автомат через плечо. В этот момент другая пуля пронзила его левую руку. Он почувствовал, как будто его ударили раскаленным тяжелым железным прутом, и левая рука перестала слушаться. Теперь ему приходилось управляться с автоматом одной правой рукой. Продолжая двигаться к дворцу, он вошел через главный вход, затем повернул направо, как его проинструктировали, и пошел прямо по коридору. Офицеры спецназа гранатами взрывали запертые двери по обе стороны коридора и врывались в комнаты.
Третья пуля пронзила его бронежилет и застряла под ребром; она ударила с такой силой, что сбила его с ног. Лежа на полу, он увидел афганского охранника, который подстрелил его. Он ухитрился нащупать спусковой крючок автомата своей более или менее здоровой правой рукой и выстрелил в сторону афганца. Затем неподалеку от него взорвалась граната, осыпав осколками лицо, руки и ноги Курилова. Он почувствовал, что его язык распух, а из многочисленных ран сочится кровь. Едва в состоянии двигаться из-за ранений, не говоря уже о том, чтобы продолжать бой, Курилов решил покинуть здание. Только тут он понял, что его белая нарукавная повязка слетела. В афганской униформе его могли легко принять за вражеского солдата.
VIII
После лечения дочери Амина, советские врачи услышали звук автоматных очередей, который гулким эхом прокатился по высоким залам дворца Тадж-Бек. Не имея ни малейшего понятия о том, что происходит, главный хирург Алексеев предположил, что дворец атаковали афганские мятежники. С окружающих Кабул холмов часто доносилось эхо ночных перестрелок, так что врач решил, что теперь они пришли за Амином.
К звукам стрельбы добавились крики, взрывы и звон разбивающихся оконных стекол. На пороге комнаты, где его лечили, появился Амин. Он был в футболке и нижнем белье, держа в руках два пузырька от капельницы. Понимая, что капельница ему больше не нужна, Алексеев выдернул иглы и сжал руки президента, чтобы остановить кровотечение. Затем врачи вместе с президентом направились к бару в приемной. Оттуда выбежал его пятилетний сын. Он обхватил ноги отца и заплакал. Пока Амин успокаивал своего сына, Кузниченко шепнул своему коллеге: «Пойдемте, Анатолий Петрович. Здесь опасно. Он больше в нас не нуждается».
Врачи повернулись и пошли по коридору, когда в другом его конце раздалась автоматная стрельба. Взрывной волной их втолкнуло в конференц-зал, усыпанный битым стеклом. Они прижались к дальней стене, где Алексеев, услышав громкое русское ругательство снаружи, понял, что дворец штурмовали советские солдаты. Но зачем? Видимо, чтобы спасти Амина от нападения мятежников, предположил он. Тут в конференц-зал ворвался один из советских солдат, держа автомат у бедра и поливая все вокруг градом пуль. Алексеев услышал стон с той стороны, где стоял Кузниченко, обернулся и увидел, что у того хлещет кровь из раны в груди.
Позади, в баре прихожей, один офицер группы «А» застрелил Амина. Вдобавок, для большей уверенности, советские убийцы вкатили в помещение гранату. Она разорвалась рядом с головой Амина, выполнив главную задачу советского Политбюро, а заодно убив и его сына.
Несколько офицеров спецназа погибло. Многие были ранены. Курилов, истекая кровью, полз к выходу из дворца. По пути он слышал, как кто-то звал по имени командира группы «Зенит»: «Миша Ясин! Миша Ясин!». Выбравшись наружу он увидел, что операция постепенно близится к завершению. Солдаты выводили из дворца пленных и раненых. Он чувствовал себя смертельно больным. Кто-то дал ему попить воды и помог перевязать некоторые из его ран.
Алексеев вместе с солдатом вынесли умирающего доктора Кузниченко вниз по лестнице на улицу, где попытались погрузить его в БТР. Но офицер оглядел его и приказал им оставить мертвого.
Разместившись в БТРе, Курилов заметил, что он сидит рядом с Алешей Баевым, офицером группы «А», с которым они уже встречались в Ваграме. Взрывом гранаты его ранило в спину, а один из осколков застрял в шее. Его сослуживцы из группы «А» с трудом втащили своего раненого товарища в БТР. Голова Баева оказалась на коленях у Курилова, а его ступни высовывались из машины, так что их пришлось согнуть, чтобы закрыть люк. Наконец двигатель БТРа ожил, и машина двинулась с места. Курилов предложил товарищу воды из фляги, прежде чем понял, что тот умер.
Когда они, наконец, вернулись в свои недостроенные казармы, медики в белых халатах занялись перевязкой раненых «зенитовцев», некоторым сделали инъекции морфия. Перед операцией караулы не выставляли, поэтому по возвращении они обнаружили, что все вещи из бараков были растащены, вероятно, афганскими солдатами. Курилова уложили на стол, где врач разрезал его униформу и снял поврежденный бронежилет. У него болело все, не говоря уже о том, что он не мог двигать левой рукой. Но морфий уже начинал действовать. Почувствовав себя лучше, он принялся обдумывать все, что произошло за последнее время. «Мы победили», поймал он себя на мысли.
«Мы будем героями!» Он посмотрел на сослуживца-«зенитовца», который слабо улыбнулся ему в ответ. Они уже было собрались поискать где-нибудь водки, чтобы отпраздновать победу. Но вместо этого их отправили в больницу при советском посольстве вместе с другими ранеными.
Позади другого БТРа Курилов вдруг увидел одного из своих командиров, Александра Титовича Голубева, который возглавлял контрразведку КГБ в Афганистане.
— Титыч! — позвал его по отчеству Курилов, еще не до конца пришедший в себя после укола морфия. — Забери меня отсюда!
— Валера! — воскликнул в ответ Голубев, разыскивавший среди раненых своих людей. — Я думал, ты погиб!
В больнице Курилов понял, что был буквально изрешечен осколками. Его лицо опухло почти до неузнаваемости. Измотанная медсестра удалила мелкие металлические осколки, затем дала ему иглу, чтобы он сам закончил работу перед зеркалом. Пуля, застрявшая под ребрами, была удалена позже в военном госпитале в Узбекистане.
IX
