— Баронесса. — Де Морни, казалось, был растроган ее впечатлительностью. — Я искренне сочувствую вашему горю, но, надеюсь, что для объяснения отсутствия вашего супруга найдется куда более тривиальная или даже банальная и совсем простая причина.
— Сейчас я этому была бы даже рада, — прошептала Анна, вставая из-за стола.
Граф поднялся вслед за нею, снова галантно приложился к ее руке и кивнул ненавязчиво маячившему в отдалении молодому человеку, который встречал Анну, приказывая проводить ее до фиакра. Потом он еще раз поклонился ей на прощанье и вернулся к обеду, пребывая в недоумении, постепенно переходившем в озабоченность.
На самом деле вся эта история казалась, по меньшей мере, странной. Де Морни сразу почувствовал в появлении русского барона Корфа, одно время приписанного к посольской миссии, некие далеко идущие цели, которые он вполне счел бы за попытку покушения, если бы они не отдавали чересчур большой наивностью и дилетантством. Сам де Морни был искушен в политических делах настолько, что всегда с легкостью мог отличить в человеке достойного противника. В его жилах, крови Богарнэ, текла и кровь Талейрана — самого великого из известных министров эпохи Наполеона.
Мать, королева Гортензия, дав ему таинственную фамилию Деморни, которую он впоследствии превратил в де Морни, на шестнадцать лет бросила его сразу после родов на руки бабушке — матери его отца, и воспитателя Габриэля Делессера, сына знаменитого банкира и брата не менее знаменитого сахарозаводчика. К двадцати годам де Морни уже закончил престижную Эколь Политекник, школу Генштаба в Сансе, некоторое время служил в армии и натерпелся трудностей в полку в Алжире. И вся эта суетная, словно на бегу, жизнь постепенно сделала его ловким политиком и неплохим дипломатом, человеком энергичным и беспринципным одновременно, принадлежавшим к тому типу людей, которые превосходно приспособлены к важным делам и соединяют в себе силу обольщения с могуществом и кипучей энергией.
Он обладал холодным и расчетливым умом, но вместе с тем его речь и литературные вкусы выдавали в нем величайшую склонность к художественному. А за светским лоском и изящной самоуверенностью аристократа крови скрывались сила, инициатива, верность взгляда и хладнокровие, достойные авантюриста. По необходимости он бывал груб, но умел быть и обаятельным, даже очаровывающим. Именно он двигал сейчас к победе своего брата-принца, а заодно себя и свой процветающий бизнес, отлично зная, что на этом пути вполне возможны подводные камни и течения. Но чтобы в подобной роли «барьера» оказался симпатичный и не особенно умный русский барон, заметный только тем, что у него весьма привлекательная жена? «Нет, это вряд ли», — сказал себе де Морни и принялся за омара.
Анна между тем села в фиакр, разочарованная и уставшая. Все опять и окончательно запуталось, и она уже не понимала, что и зачем делает и куда ей идти, чего ждать. На перекрестке фиакр остановился, пропуская другой экипаж, выезжавший с бульвара, и здесь на подножку ее фиакра вскочил мальчишка — из тех, что разносят газеты. Он быстро бросил Анне на колени конверт и мгновенно скрылся в переулке. Анна с удивлением и тревогой распечатала письмо и лишилась чувств — записка была написана по-французски, но она сразу узнала почерк Владимира.
Глава 4
Во имя справедливости
Дома Анна еще раз внимательно перечитала записку: Владимир просил ее прийти в указанный час в маленький трактир на улице Каменщиков, где еще недорого сдавали меблированные комнаты, и подняться в одну из них. Небольшой плоский ключ лежал там же, в конверте.
От счастья и волнения Анна хотела бежать туда немедленно, но потом вспомнила, что она, скорее всего, находится под надзором, и ей следует быть предельно осторожной. Если Владимир подал ей весточку, не показавшись, значит, он еще недостаточно уверен в том, что его появление будет воспринято, как стремление прояснить истину, а, скорее всего, станет поводом для ареста и обвинения. И она, успокоившись, стала продумывать, как, не вызывая подозрения и усыпив бдительность следивших за нею, выполнить данное мужем поручение.
У нее заметно улучшилось настроение, и, когда Варвара за обедом не преминула это отметить, Анна спохватилась — ей следовало вести себя более осмотрительно. Но что-либо скрывать от старухи всегда было бессмысленно. Анна выросла у нее на руках, и поэтому душа ее, как и ее жизнь, давно стали для Варвары открытыми книгами.
— В общем, так, девонька, — заявила Варвара, бесцеремонно воцаряясь в будуаре, где Анна торопливо разбирала свои платья в поисках подходящего. Не появляться же ей в бедном квартале в шелке и муаре! — Давай-ка, милая, начистоту.
— О чем ты? — смутилась Анна, пытаясь быстро закрыть створки шкафа, но одно вешало никак не хотело становиться на свое место.
— Какая же ты все-таки барышня! — укорила Варвара и, отодвинув Анну плечом, единственным решительным жестом вправила вешало в ряд и захлопнула шкаф. — И куда же это вознамерилась на ночь глядя, да еще в таких нарядах, без мужа и на чужбине, где все время стреляют?
— Тебе что-то почудилось, Варя, — попыталась улыбнуться Анна, но обман у нее явно не получился, потому что няня снова посмотрела на нее, но теперь уже без иронии и очень строго.
— Думаешь, старая я, неповоротливая да подслеповатая стала, так можно меня и всерьез не принимать? Но сердце не обманешь! Чую, что беда какая-то рядом ходит, ты и мечешься, и душой надрываешься. Нельзя так, Аннушка! Невозможно одному тяжесть на плечах таскать, так что лучше открой мне все. Глядишь, вместе легче будет груз этот поднимать.
— Да сейчас, кажется, все переменилось? — растерянно прошептала Анна, все еще не решаясь открыться.
— А вот ты мне расскажи обо всем, а я ответ дам: переменилось или только видимость тому, — настаивала Варвара.
Анна вздохнула, потом отошла к окну, и какое-то время стояла, думая, правильно ли она поступает и имеет ли основания поверять свою тайну немолодой и уставшей женщине. Но Варвара ведь не чужая ни ей, ни Владимиру, она человек мудрый и глубоко преданный. На нее всегда можно было положиться, стоит рискнуть и на этот раз. От своей откровенности Анна ничего не теряет, но, возможно, приобретает союзника, который и добрым словом поддержит, и надоумит, подскажет что полезное, если понадобится.
Наконец Анна повернулась к терпеливо ожидавшей ее решения Варваре и, подойдя к ней, обняла старуху, как в детстве, когда искала у нее понимания и защиты. А когда та, расчувствовавшись от ее нежности, поцеловала Анну в лоб и ободряюще погладила по голове, Анна взяла няню за руку, усадила на диванчик и присела рядом.
