Когда прибыли они в Рокухара, взял их под охрану Ка- гэцуна, правитель земли Иё. Токива сказала ему:
— Тревожась за детей, думала, что смогу спасти их, и укрылась с ними в сельской глуши. Но услышав, что увели ни в чём не повинную мать, и она подвергается позору, терпит лишения, решилась я любой ценой спасти её, пусть даже и потеряю детей. Я привела детей, которых вы ищете, так отпустите же мать! — плача, говорила она, и все слышавшие то люди поражались этой дочерней любви и проливали слёзы. Правитель Иё Кагэцуна рассказал об этом Киёмори, и мать отпустили. Мать пришла в усадьбу Кагэцуна, увидела дочь и внуков и едва не умерла от горя. С упрёком смотрела на так давно не виденную дочь:
— Ну не бессердечная ли! Я — старуха, одной ногой на том свете, и долго не заживусь. Ты бросила меня и спасала детей. Зачем же теперь привела детей и доставляешь новые страдания? Отрадно видеть снова дочь и внуков, но как горько, что им теперь недолго осталось! — и они взялись за руки и поникли головами.
Токива и дети были призваны к Киёмори, и их привели в его усадьбу. Двое детей, шести и восьми лет, были справа и слева от неё, а двухлетний Усивака был у неё за пазухой. Плача, говорила Токива:
— Велика вина господина Левого конюшего, всех его детей ожидает смерть, и если бы я просила сохранить жизнь хотя бы одному, не могу предвидеть, что вы скажете. Но не можете же вы отказать мне, если я попрошу казнить меня до того, как будут убивать детей. Хоть у знатных, хоть у бедных — любовь к детям у всех одна и та же. Потеряв детей, не смогу я прожить и часа, так казните сначала меня — а потом делайте с ними, что вам угодно. Из-за того, что я к вам пришла с такой просьбой, стыдится Левый конюший на том свете, и не думавший, что я окажусь в таком жалком положении. Ваша жалость на этом свете обернётся заслугой в будущем рождении, что же может сравниться с этим? — так со слезами говорила Токива, а ребёнок шести лет просительно посмотрел на неё и сказал:
— Не плакай, хорошо говори! — тут Киёмори, что до сих пор держался отчуждённо, вымолвил:
— Какой храбрый мальчик! — и отвернулся, чтобы скрыть хлынувшие слёзы. Бывшие там во множестве воины тоже потупились, не в силах сдержать рыдания, и не было ни одного, кто бы поднял лицо.
Токива была двадцати трёх лет от роду. Привыкла она к изящному обхождению при дворе государыни, и когда чувства, что теснились в груди, превращались в слова и исходили из её уст, то даже свирепые воины проникались жалостью. От струившихся слёз расплылась тёмно-синяя тушь на бровях; дни, проведённые в рыданиях, изменили её так, что и узнать нельзя было — а всё равно блистала она красотой необыкновенной. Видевшие её не могли сдержать восхищения:
Токива и дети были призваны к Киёмори, и их привели в его усадьбу. Двое детей, шести и восьми лет, были справа и слева от неё, а двухлетний Усивака был у неё за пазухой.
— Такую красоту мы ни видом не видывали, ни слыхом не слыхивали! — а один человек сказал:
— Что ж тут удивительного! Когда для дочери господина Левого министра из Оомия, ставшей государыней, выбирали приятных видом барышень в свиту, то призвали тысячу дев, что слыли красавицами, а из них отобрали сотню, из сотни — десяток, и из десятка выбрали одну самую прекрасную — это и была Токива. Не может ведь она оказаться дурнушкой! Потому-то, сколько на неё ни смотри, не пресытится взгляд красотой. Танская Ян Гуйфэй или ханьская госпожа Ли, про которых говорится: «Кинет взгляд, улыбнётся, и сразу пленит обаяньем родившихся чар»[127] — и те вряд ли были прекраснее! — полушутя сказал один человек.
Токива вернулась в усадьбу правителя Исэ, и сердце её сжималось каждый раз, когда слышала грубую мужскую поступь: «Не идут ли вести на казнь детей?» Плача, вглядывалась она в детские лица, гадая: «Долго ли им осталось?» И дети, взяв её за руки, с надеждой смотрели на мать, а та была не в силах им помочь. Так они и сидели, обнявшись, и не могли унять слёзы, что орошали рукава их одежд.
Киёмори заявил:
— Не мне решать участь детей Ёситомо. В вопросах наград и наказаний надлежит следовать государевым указам. Потому выслушаем и поступим согласно государевой воле! — так изволил сказать, а люди в Рокухара увещевали его:
— Что же это вы так мягкосердечны! Ведь если оставить этих троих детей — что они учинят в будущем! Пожалейте же своих потомков! — но Киёмори говорил:
— Все так думают. Но если мы оставим в живых почти уже взрослого Ёритомо, за которого хлопочет госпожа Икэ-доно, — не глупо ли будет казнить троих младших? Что ни говорите, а исход дела зависит от того, будет жить или умрёт Ёритомо!
Токива надеялась: «Каждый день, каждый час жизни — чудо. Это всё благодаря заступничеству бодхисаттвы Каннон!» — и читала сутру Каннон, а детей научила возглашать имя бодхисаттвы. Госпожа Икэ-доно всячески хлопотала за жизнь Ёритомо, и смертную казнь ему отменили, заменив ссылкой. «Неспроста так вышло! Такова была воля бодхисаттвы Хатимана!» — истово верил Ёритомо. Местом ссылки Ёритомо определили край Идзу, что в Восточных землях. А тогда уж и детей Токивы, взирая на малость лет, было решено оставить в живых, и всякая вина с них была снята — так они и избежали смерти.
3 | О ТОМ, КАК БЫЛИ СОСЛАНЫ ЦУНЭМУНЭ И КОРЭКАТА, И О ТОМ, КАК ИХ ВЕРНУЛИ ИЗ ССЫЛКИ
В двадцатый день второй луны государь-инок Го-Сиракава изволил пребывать в усадьбе управляющего покоями государыни Акинага, что в квартале Хатидзё-Хорикава, на возведённом для торжеств помосте, где наслаждался видом объятых вечернею дымкой гор с четырёх сторон от столицы. Тут из дворца прибыл гонец и ворвался на возвышение. Государь-инок был весьма недоволен, призвал к себе Киёмори и распорядился:
— Нынешний государь слишком мал, чтобы с умыслом учинить такое. Это всё проделки Цунэмунэ и Корэкаты. Разберись с ними! — и Киёмори, почтительно выслушав государево распоряжение, ответил:
— Проявлял я верность в смуту годов Хогэн, и в сражениях минувшего года я не жалел жизни и преданно служил государю, усмиряя мятеж. Выполню любое ваше распоряжение! — вышел от государя и повёл воинов на усадьбы Цунэмунэ и Корэкаты. Из служивших у нового дайнагона Цунэмунэ двое были убиты — Митинобу, служащий Музыкального ведомства, и Нобуясу[128], бывший начальник охраны государя-инока.
Цунэмунэ и Корэката были схвачены и помещены под стражу во дворце. Смертная казнь для них была уже решена, но Министр из храма Хоссёдзи Тадамити[129] изволил сказать:
— Со времён государя Сага, когда был предан смерти Наканари[130], долгие годы не было смертной казни. В смуту годов Хогэн сёнагон Синдзэй, хоть был и мужем великой учёности, по ошибке начал казнить — и что же? — двух лет не прошло, и началась прошлогодняя смута! Правду говорят, что если за проступки казнить, то вооружённые мятежи не прекратятся — подтверждение тому мы видим воочию. Если рубить головы вельможам да сановникам без разбора — что же это будет? Слыхал я: «Из дальней ссылки не возвращаются, потому она приравнивается к смертной казни». Вот и надобно всем смертную казнь заменить дальней ссылкой! — и все восхищались его словами, говоря:
— Хорошо сказал господин министр! С тех пор, как его предок заслужил высший придворный ранг[131], на протяжении многих поколений их род охранял государей, осуществляя праведное правление. И нынешние его слова тоже мудры — несомненно, процветание ждёт и его потомков!
Сёнагон-инок Синдзэй имел двенадцать сыновей — монахов и мирян. Всем им, сосланным в разные земли, позволено было вернуться в столицу. И всё же как тяжело было на сердце у госпожи Ки-но Нии! Сражавшийся за власть Нобуёри повержен, но погиб и сёнагон-инок Синдзэй. Был бы он сослан — в какую бы землю ни сослали его — он был бы прощён, и вот, видя своих сыновей, возвращающихся из ссылки, грустила она о том, кто уже не вернётся. И государь-инок, лишившись того, с кем держал совет по делам государства, втайне скорбел о Синдзэе.
Дайнагона Цунэмунэ сослали в край Ава. Бэтто Корэката постригся в монахи, и сослали его в край Нагато. Тюнагон из Фусими Моронака сохранил и вернул государю священное зеркало, а потому вина в пособничестве Нобуёри была ему прощена. Однако же все сановники были единодушны: «Не должно его оставлять в столице!» — и отправили его туда же, откуда вернулся Харима-но тюдзё Сигэнори, в Муро-но Ясима, что в краю Симоцукэ. Когда переправлялся он через Яцухаси — Восемь мостов, что в земле Микава, он сложил:
Не мог бы во сне Юмэ ни дани
Представить, что буду Какутэ Микава но
Переходить Яцухаси о
