Читаем без скачивания В краю родном, в земле чужой - Юрий Иваниченко

Дмитрий Алексеевич наотрез отказался больше выезжать с Мари на люди - срам только! - да и к нечастым гостям выходил через раз. Только дети, будто и не замечая ничего, теребили и дергали пуще прежнего, да по пути в церковь люди кланялись еще почтительнее.

Граф, едва закончилось благополучное разбирательство с Рубановской дуэлью, укатил в Петербург; семья осталась на месте, но Рубанов больше не зазывали казалось, Элиза едва терпит его присутствие. А Мари уже и не рвалась - и слава Богу.

От старых привычек только и осталось, что вечерняя трубка да утренние прогулки с Гнедком. Не верхом, а рядом - два седых старца, казак и конь.

И путь сложился один и тот же - по траве, по росам, по лугам, к излучине, и через перелесок - домой.

А туман в это утро выдался особенный, давно Дмитрий Алексеевич такого не видел: густая белесая гладь, а всего в маховую сажень толщиной.

Сверху, над молочной гладью - кусты, и верхушки деревьев, и божьи птицы летают. Только растет все будто без корней, из самого тумана рожденное.

И внизу, на ладонь от травы - тоже просвет. Собственных ног не видать, а мохнатые в проседь бабки Гнедка, по-собачьи бредущего за хозяином, видны.

И звуки ватные, медленные, и каждый звук с призвуком и отзвуком, так что не поймешь, сколько ног ступает по торфяному лугу.

Дмитрий Алексеевич подошел к протоке, угадываемой только по рокоту воды и рыбьим всплескам, постоял - быть может, на том самом месте, где давно ли был силен и счастлив, и скатывал с упругого тела крупные капли, и благодарил Создателя; а потом повернул к леску, ориентируясь по верхушкам кустов и вершинам деревьев.

Прошел уже два десятка шагов, когда увидел, что совсем рядом идет и даже улыбается ему есаул Афанасий Шпонько, в темнозеленом, расстегнутом у ворота, мундире их полка.

- Ты, что ли, Афанасий? - спросил Дмитрий Алексеевич, не удивляясь, хотя точно знал, что быть никакого Афанасия никак не может, что срезала славного есаула французская пуля далеко-далеко, на переправе в чужом краю.

- Я, вашблагородие, я, - отозвался Афанасий казацким говорком; и звук шагов вроде был слышен, только вот видел Дмитрий Алексеевич в подтуманном просвете, что нет под ладным Шпоньковым корпусом ног.

Все еще не удивляясь, вытянул Рубан правую руку и прочертил палкой в туманном слое, там, где ожидался живот есаула; но палка прошла сквозь пустоту. А Шпонько чуть нахмурился и доложил:

- Печалуемся мы, господин полковник. О Вас печалуемся.

- Что, душу свою погубил? - резко спросил Дмитрий Алексеевич и посмотрел на недальний лесок, где у невидной развилки затих некогда на снегу зарезанный им, Рубаном, шляхтич.

- Что погубил, а что спас, - отмахнулся Афанасий, - не нам судить, а там (он покосился на небо) свой россуд. О другом печалуемся. Командира у нас нет.

- Эка хватил! - засмеялся Дмитрий Алексеевич и тяжело, по-старчески закашлялся, - полководцев у вас не перечесть. И молодых, и старых...

- Да не можете Вы сие знать, господин полковник, а отсюдова я и объяснить толком не могу. Слов у меня еще мало, не выскажу, как оно впрямь на самом деле, а только дано мне понять, что не чередой, как тямил, дела в мире случаются, а всякое сейчас еще и в другое время происходит, позже, но как бы и сразу, и сходится это все, если только в особых узлах силы сравниваются...

- Господь с тобой, Афанасий, это что за околесица? Не понимаю я ничего, даже остановился Дмитрий Алексеевич, а Гнедко негромко всхрапнул.

Шпонько только руками развел над пеленой тумана:

- Да разве ж так поймешь? А вот почувствуете - сразу. Так что вы уж уважьте казачий круг, господин полковник...

И в этот самый миг брызнуло над лесом утреннее солнце, и обжигающе вспыхнула золоченая маковка колокольни.

Когда Дмитрий Алексеевич обернулся, Афанасия как не бывало. Но туман зашевелился, поднялся выше - достиг вислых усов, стариковски-растерянных глаз и буйной седой гривы.

Рубан не видел ничего и видел тьму безликих всадников на жесткокрылых, с пронзительным злым взглядом, конях, и одновременно - зная, как это далеко, воинов, сцепившихся в смертельном объятии у огромной, серебром отливающей колесницы, и темнолицего, ужасного, на подземном троне...

Туман поднялся.

Дмитрий Алексеевич, тяжко хромая, повернулся и по своим следам, ясно видным на влажной траве, пошел к дому.

Мальчик и девочка еще спали, Дмитрий Алексеевич перекрестил их, спящих, и прошел в кабинет.

Взял Библию, раскрыл наугад (раскрылась на Экклезиасте) и опустился в кресло, глядя невидящими глазами на текст.

Вошедшей Мари с порога, резким стариковским тенором:

- Маша, я сегодня умру.

- Господь с Вами, Дмитрий Алексеевич, - отозвалась Мари, а потом взгляделась в его лицо и тоже побледнела.

- Не перебивай. Я есаула своего встретил. Убитого. Палкой махнул поперек нет его, а разговаривал, как с живым. Зовут меня, а ежели зовут - не задержусь. Сашку же - в священники отдай. Много крови на роду. Пусть отмаливает.

- Сашу? Сына?

Но Дмитрий Алексеевич уже не ответил.

ГЛАВА 13

- Выезжаем в семь! - звонко выкрикнул связной прапор и помчался в дежурку - звонить на второй пост.

Дмитрий Кобцевич набросил бронежилет, быстрыми движениями закрепил "липы", подхватил короткоствольный автомат и, отдав необходимые команды, затопал к своей вишневой "Ниве".

Отряд еще докуривал, собираясь возле "уазиков".

Кобцевич объехал корпус - возле крыльца уже стоят машины, надежда и опора с помятыми напряженными лицами собираются, скоро будут рассаживаться.

Сказав себе "Вот теперь и посмотрим, господа демократы, на что вы годитесь", Дмитрий выехал за ворота.

Иллюзий по поводу демкоманды у него не сложилось. Возможно, эта бражка получше, чем гвардия со Старой площади, а скорее всего нет. Те вроде все уже поделили, а эти только начинают. Но что служить надо именно на этой стороне, сомнений не стало уже давно. С января.

С Божьей помощью сорвался из Конторы. Именно что - просто так не отпустили бы, заслали б в лучшем случае куда-нибудь к бурятам, а то и в Карабах. Но удалось микроинфаркт раздуть до инфаркта, и сактировали. А потом, когда Витя Баранник начал без особой помпы набирать свою команду, инфаркт опять сделался микроскопическим и совсем не помехой службе.

"Нива" выкатилась за ворота и резво двинулась к трассе. День как день; и если не знать, что впереди, что предстоит - можно сказать, что утро хорошее.

Но с вечера объявился Вадим; потом, по нарастающей, прилетело восемь радиограмм, и наконец руководство зашевелилось...

Кобцевич внимательно, профессионально просматривал дорогу. Амбар на пригорке, где можно устроить засаду, пуст. Контролька, самим Дмитрием подготовленная полоса обочины, чиста. Дальше, в ста метрах, за слепым левым поворотом - ничего. И ни одна машина не съезжала с дороги.