в тот день вернулась домой с высоченной температурой.
– Ты поговорила с монахинями?
– Еще бы! Мои крики, наверное, было слышно даже в Анцио. Как можно заставлять ребенка есть то, от чего его выворачивает наизнанку? Грешно выбрасывать еду, но… – ответила Адель.
– И потом ребенок всегда будет садиться за стол с неохотой, – добавила Маддалена.
– Я всегда учу детей хранить и беречь все про запас.
Маддалена кивнула. Адель была строгой, но справедливой и любящей матерью. С Клелией Маддалена многое упустила, балуя ребенка, чтобы компенсировать отсутствие родного отца и загладить свою вину. А чувство вины, как известно, никудышный помощник в воспитании детей.
– В июне, когда родится ребенок, мы переедем отсюда в другой дом, – произнесла Адель, после того как позвала служанку и попросила еще чаю.
– Ах, вот как?
– Да, Эдоардо нашел жилье получше и побольше на виа Луиджи-Беллотти-Бон.
– Это просто замечательно! И школа девочек будет поближе, и я смогу чаще тебя навещать, – ответила Маддалена. – Впрочем, у меня тоже есть новости.
– Так чего же ты ждешь? – поторопила ее Адель с улыбкой.
– Клелия выходит замуж!
Адель от удивления широко распахнула глаза.
– Неужели Умберто наконец-то решился?! – радостно воскликнула она.
– Похоже, да… После трех лет помолвки… У него было время все обдумать.
– И не говори, – усмехнулась Адель. – Маддалена, я так рада!
– Я чувствую себя старухой, – со вздохом призналась та.
– Перестань, ты – такая красавица! Давай-ка рассказывай все по порядку.
– Да что там рассказывать? Свадьба в сентябре, но вот как они будут жить после? Планов-то у них много, но ничего конкретного…
– Как всегда.
– В общем, в одном я уверена наверняка: свадебное платье будешь шить ты!
– Я?! Да ты что! Я не смогу, я не умею, – запротестовала Адель.
– Все-то ты умеешь, – безапелляционным тоном заявила Маддалена.
– Да говорю же тебе, не могу!
– Адель Фенди, ты можешь все, что захочешь!
Часть вторая
Клелия
В трудные времена мода становится дерзкой.
Эльза Скиапарелли
1
Рим, январь 1921 года
Вилла Штроль-Ферн
Вернувшись с рынка, Маддалена выложила на стол только что купленные хлеб и фрукты. К ней тотчас же с распростертыми объятиями кинулась Клелия:
– Мама, мама! Посмотри, что мне купил папа! – радостно закричала она, показывая деревянную коробку.
– Что это? – спросила Маддалена, обращаясь к Джону, спустившемуся на первый этаж.
– Краски.
Черт возьми! У них совершенно нет денег, а он покупает ребенку краски! Он либо сумасшедший, либо идиот. Маддалена стала втолковывать ему, что им нужно экономить.
– Нежнейшая, – проговорил Джон. Этот вариант ненавистного прозвища бесил ее даже больше, чем само прозвище. – Я знаю, что такое оставить этот мир, не познав его радостей. Я понял это после рождения Клелии. Поэтому я хочу дать ей все, что смогу. Наша дочь подарила мне столько любви. Она такая красивая и умная девочка… Нужно ценить время, которое мы проводим с любимыми людьми, а не деньги. Поэтому я и впредь буду покупать нашей дочери все, что посчитаю нужным.
Маддалена фыркнула и направилась к выходу. Глоток свежего воздуха был ей просто необходим. Ее терпение было на исходе. Казалось, ее жизнь проходит мимо. В гневе она не заметила, как Клелия, поспешив следом, преградила ей путь, заслонив собой дверь.
Маддалена всплеснула руками. Вокруг глаз у нее залегли синие тени от бессонной ночи, проведенной в слезах.
– Солнышко мое, – попросила она, – дай мне пройти.
– Нет! Ты сердишься на папу.
– Нет, я не сержусь. Будь хорошей девочкой, Клелия, – увещевала она.
– Клелия права. Ты на меня сердишься, – вмешался Джон. – Пожалуйста, не уходи. Вот-вот должен прийти заказчик, я хочу, что ты была здесь.
От удивления у Маддалены округлились глаза.
– Что ты сказал? Заказчик? – спросила она.
Уже много месяцев никто не интересовался картинами Джона, и они втроем перебивались с хлеба на воду.
– Да-да, ты все верно расслышала. Новый заказчик, который уже заплатил мне щедрый аванс за новую картину. Впрочем, я ее еще даже не начал. Никак не могу придумать сюжет, – ответил он, улыбаясь.
– Правда? И кто же он?
– Богатый неаполитанец, некий Федерико Белладонна.
– Ох…
Клелия засунула руки в карманы передника и принялась раскачиваться на тоненьких ножках.
– Мама, так ты не сердишься? – переспросила она, переключив внимание на себя.
– Нет, солнышко, я не сержусь ни на тебя, ни на папу. Надевай пальто, мы идем к бабушке.
Девочка направилась к креслу, на котором лежало пальто.
– Я решил предупредить тебя, пока ты не сбежала, – сказал Джон.
– Я не собираюсь никуда сбегать, просто хочу проведать маму. Я ей нужна, да и Клелия поднимает ей настроение, – безжизненным тоном проговорила Маддалена.
– Останься, прошу тебя… Я понимаю, что твоя мать плоха, но ты целыми неделями то приходишь, то уходишь. Я почти не вижу дочь…
– Джон, не начинай, умоляю! Ты же прекрасно знаешь, как обстоят дела. Моя мать при смерти, а ты ведешь себя, как эгоист! – резко бросила она. В тот день она приняла решение его бросить. Но, посмотрев ему в глаза, не могла думать ни о чем другом, кроме любви, которой он продолжал ее окружать, даже сознавая, что все кончено. Слишком часто разногласия между ними приводили к ссорам. Жить, а точнее, выживать, как в юности, Маддалена больше не хотела, особенно теперь, когда ей приходилось заботиться об умирающей матери и содержать дочь. Частые ссоры отдалили их друг от друга. Джон даже вернулся в Англию, чтобы помириться с родней и скопить немного денег, но из этой затеи ничего не вышло. Просить его заняться чем-нибудь другим она не имела морального права. Это бы точно свело его в могилу.
Будучи наследником аристократического рода, с юных лет Джон ощущал на себе груз ответственности и осуждение своих художественных наклонностей – любое его решение родня принимала в штыки. С годами эта рана так и не затянулась. Хотя Маддалена уже не испытывала к нему той страсти, что вспыхнула в Лондоне, она не могла просить Джона оставить живопись. При всем этом она желала ему добра и относилась как к брату, всякий раз ощущая стыд, когда в глазах Джона, понимавшего, что ее чувства к нему изменились, читалось страдание.
Маддалена была ему стольким обязана. Только благодаря Джону она вернулась в Италию, где у нее появились крыша над головой и дочь. Благодаря Джону она поняла, что значит быть любимой. Однако теперь ей хотелось большего.
– Маддалена!
– Да, Джон? – Она резко обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Было ясно как божий день, что его страшит сама мысль, что все кончено. Пока Джон шел к ней, он казался Маддалене все тем же статным и сильным мужчиной, покорившим ее сердце. Яркие моменты их совместной жизни, оставшиеся в прошлом, мелькали у нее перед глазами, раня душу. Джон приблизился к ней и крепко обнял, прижав палец к ее губам:
– Ничего не говори, прошу тебя… Ты для меня как воздух. Только ради тебя я и живу. Не уходи, умоляю…
– Мне очень жаль, – пробормотала она. Мысли, страхи, терзания слились в единое неприятное осознание. – Все было слишком хорошо.
– Знаю… Слишком. Поэтому
