А что она говорила о мужчинах? Будто может заполучить любого, кого захочет. Без проблем.
Но не этого мужчину!
Эта мысль эхом отдалась у нее в мозгу словно благодарственный молебен. А этот мужчина вытирал пальцами слезы с ее щек, а она никак не могла успокоиться, и душа ее была полна чувств, которым она не могла подобрать названия, но были они глубокие и сильные.
— Прости, что расстроил тебя, cara. Но я должен был это сказать ради себя самого.
Ради него самого? Милли не успела воспротивиться и даже подумать о том, чтобы воспротивиться, как оказалось, что Чезаре стоит, наклонившись к ней, и поднимает ее на ноги, чтобы нежно прижать к себе.
Милли могла бы попятиться, если бы захотела. Но она не хотела.
— Ты всегда переоценивала свою сестру, — произнес Чезаре, удивляясь сдержанности, с какой обнял ее, чтобы поцеловать. Надо подождать, пока она свыкнется с тем, что узнала о сестре.
— Да, наверное, — согласилась Милли. — Она была всегда сильнее меня, в детстве заботилась обо мне, говорила, что, если кто пристанет из мальчишек, чтобы сказала ей, она с ними разберется.
Таким образом она обеспечивала свое командное положение, подумал Чезаре, который был уверен, что Джилли ничего не делает без задней мысли.
— Она не боялась отца, — продолжала вспоминать Милли. — Он считал, что мы должны во всем слушаться его, и ей порой доставалось. А вот с мамой… мамой она вертела как хотела. — Да так, что довела ее до беспросветной нужды, подумала она с гневом, вспомнив, как они экономили на всем, чтобы уплатить за квартиру и купить продукты.
Словно устыдившись этой мысли, она торопливо добавила:
— Когда вы пришли и стали угрожать, я решила, что должна помочь ей. Мы близнецы и тесно связаны друг с другом.
Только связь эта односторонняя, подумал Чезаре, но сказал совсем другое:
— Если хочешь, я не стану подавать на нее в суд, когда найду ее, а уж найду непременно. Но я ее припугну, чтобы ей неповадно было впредь хватать все, что плохо лежит.
Милли поверила, что так он и поступит. Возможно, Джилли действительно присвоила чужие деньги, была невнимательна к ним с мамой, поступила нечестно… но, может, это все от отчаяния? Нет, это не оправдывает ее, но она все-таки сестра, и Милли была нестерпима сама мысль о том, что Джилли окажется за решеткой.
— И еще одно… — Милли ощутила теплое прикосновение его губ сначала к одному глазу, потом к другому, и все ее тело отозвалось на эту ласку. — Я купил эти вещи, потому что заметил, что тебе неудобно в одежде Джилли. И сюда тебя привез вовсе не для того, чтобы соблазнить, хотя, скажу честно, очень хочется.
Милли широко раскрыла глаза и прочла в его взгляде жадное, откровенное желание. И была потрясена, поняв, что только этот мужчина, единственный на свете, пробудил в ней такую жажду любви, что она готова отдать ему всю себя, и к черту все, что бы ни случилось потом.
— И тебе тоже. — Его руки поглаживали ее налившиеся груди, и Милли с трудом перевела дыхание, пытаясь справиться с собой, не дать себе потерять себя… ей вспомнилась Джилли… и туман рассеялся, она вновь была на земле.
— Это не должно было случиться, — прошептала Милли, борясь с собой.
Чезаре, касаясь губами ее губ, пробормотал:
— Слушай свое сердце, а не разум.
Именно здесь и таилась угроза! Чувствуя, как всю ее заливает мучительное до боли томление, и стараясь уцепиться хоть за что-то, чтобы не потерять окончательно способность мыслить, она проговорила:
— Ты забыл, я не Джилли.
Чезаре поднял голову.
— Я ничего не забыл, cara mia.[11] Если бы ты была Джилли, меня бы не было здесь. Я бы не хотел тебя как ни одну женщину на свете.
Он еще теснее прижал ее к себе.
— И больше не сравнивай себя с ней. Ты прекрасна, а ей никогда не быть такой. Красота светится в твоих глазах. Она простой металл, а ты золото.
У Милли закружилась голова. Всю жизнь ее сравнивали с Джилли, и всегда получалось так, что с нее надо брать пример. Нет, специально Милли никто так не говорил, но стоило сестре войти в комнату, как все оживлялись, и она оказывалась в центре внимания.
Ну а Милли и не завидовала сестре, просто соглашалась с тем, что та лучше ее и этого не изменить. И вот сейчас… сейчас этот красивый и умный мужчина ставит ее на первое место!
Милли с замиранием сердца обняла его за шею, уже не пытаясь скрыть от самой себя, что любит Чезаре. Любовь настигла ее, и она никогда не пожалеет об этом, даже если узнает, что он ничего такого не чувствует.
Две горячие ладони легли ей на затылок, пальцы погрузились в мягкие светлые волосы, Чезаре наклонился и стал целовать ее, сначала легко, почти неощутимо касаясь ее дрожащих губ, потом, когда эти губы раскрылись, все сильнее и сильнее. Ее тело как будто вспыхнуло, и она вдруг стала отвечать ему с такой страстью, что он, который никогда не терял самообладания, растворился, потерялся в этом пламени.
Ее маленькие руки что-то суетливо делали с ним, рубашка как-то сама собой исчезла, и вот уже он с Милли на руках, оказался в спальне.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Приход горничной вырвал Милли из короткого сна — она заснула в крепких объятиях Чезаре, когда уже светало.
Милли сразу поняла, что она одна в безобразно разгромленной постели и солнечный свет бьет в прикрытые веки, но надо просыпаться и вставать, потому что наступил день, когда Чезаре уже наверняка распорядился отправить ее в Англию, да и Филомена будет этому только рада.
Мысль о том, чтобы расстаться с Чезаре, была почти нестерпима, но, наверное, еще хуже находиться на вилле на положении кого… временной любовницы, пока он не подыщет кого-то еще?
А сейчас она еще немножко полежит, вспоминая каждую драгоценную минуту прошедшей ночи, самой прекрасной в ее жизни, ночи с Чезаре, мужчиной, который навеки поселился в ее сердце.
Она никогда не станет жалеть о том, что случилось, и никогда не забудет.
Чезаре был так нежен, так терпелив с нею, неумехой, что Милли захотелось плакать и одарить его всем-всем, что только у нее есть, но, когда он отвернулся, чтобы надеть презерватив, Милли подумалось, что он ее боится…
Да нет же, он просто оберегает ее, решила она уже через минуту, он не хочет, чтобы она забеременела, хотя она совсем не против родить от него ребенка. Она была бы счастлива родить ребенка от Чезаре. А то, что будет трудно растить его в одиночку, так это ерунда по сравнению с тем, что с ней навсегда останется частица Чезаре.
Эти мысли промелькнули и исчезли, как только он повернулся снова к ней и стал целовать, коротко и часто, ее бедра, а потом… потом все мысли выскочили из головы, и Милли уже ни о чем не могла думать, только хотела все больше и больше, ей уже не хватало того, что он давал, и эта жадность, как Милли сама вспомнила теперь с улыбкой, довела Чезаре до неистовства.
