Все это как-то невольно пришло нам на мысль, когда мы взяли в руки январскую книгу духовно-литературного журнала «Дух христианина». Г. Аскоченский принес очень дурную услугу нашей духовной журналистике. Он устроился так, что нет никакой возможности, развертывая книгу духовного журнала, не вспомнить всех подвигов этого писателя на поселение вражды в русском обществе. «Православное обозрение», редактируемое профессором Московского университета свящ<енником> Сергиевским, однако, умело выступить так, что, при виде его книжки, в голове читателя не является неизбежное имя редактора «убогой газетки», и пример «Православного обозрения» не остается бесплодным. С самым приятным чувством мы просмотрели январскую книжку «Духа христианина» и закрыли ее с глубокою благодарностью лицам, редактирующим это новое издание. Содержание журнала остается верным своему названию: дух христианской любви, терпимости и веры в лучшее видимым образом лежит в его основе и заставляет нас желать журналу того успеха, который должно встретить честное издание с духовным направлением в нашем обществе. Такие издания особенно важны для весьма многочисленного класса, любящего духовную литературу, но неспособного к возвышению своего духа над животными страстями и наклонностями. Г. Аскоченский успел уверить многих людей этого класса, что светская литература враждебна церкви и Христову учению; но дай Бог, чтобы он сам встретил новый духовный журнал с тем сочувствием, с каким встретили его мы, увидав, что он имеет своею задачею не книжничество и фарисейство, а облагораживание массы духом того учения, которого эта масса крепко держится и от которого никогда не намерена была отклонять ее светская литература, знающая, что нужно народу. Говоря «литература», мы разумеем всю прессу, не касаясь никаких личностей, за которыми, в качестве литературного исправника, следит г. Аскоченский. Совесть должна быть свободна, так же, как и убеждения отдельного лица. Ответственны одни поступки, а поступки литературы не изобличают ни малейшего покушения противодействовать самому полному, самому сознательному усвоению народом истин Христова учения. Напротив, сознание этих истин есть, в наших глазах, первый шаг к тому счастливому положению, в котором мы желаем видеть наш омраченный невежеством народ, и люди, издающие журналы вроде «Православного обозрения» и «Духа христианина», наши, и мы их: мы слуги одного великого дела, у нас одна цель — народное счастие, и мы первые от всего сердца желаем, чтобы эти журналы сделались народным чтением прежде, нежели народ возьмет в руки листы наших изданий. Мы верим, что священные повествования и духовно-нравственные рассуждения — самое пригодное чтение для нашего младенствующего народа.
«Дух христианина» прежде всего радует нас тем, что он не уносится исключительно в отвлеченные умосозерцания и, заботясь о возвышении человеческого духа, не проходит презрительным молчанием те земные условия, которые, угнетая тело, угнетают и тесно связанный с ним дух. Мы не станем говорить об ученых статьях этого журнала, имеющих, конечно, большой интерес для специалистов, и будем смотреть на его учено-литературный отдел и смесь. В этих отделах лежащей пред вами книжки «Духа христианина» мы встречаем: 1) Заметки о расколе, 2) Диакониссы древней церкви, 3) Черты из быта сельских священников Гродненской губернии, 4) Калужская воскресная школа и 5) Письмо литовского корреспондента. Все эти статьи очень хорошо знакомят нас с задушевными взглядами редакции на житейские явления и с ее способностию относиться к этим явлениям.
Самый большой интерес в наших глазах имеет бытовая статья «О положении сельских священников». До сих пор быт этого сословия известен нам по тем личным наблюдениям, которые каждому привелось когда-нибудь сделать. Конечно, наблюдения эти, не проверенные посредством откровенного раздела своих взглядов, при помощи прессы, очень односторонни и, как замечает «Дух христианина», слагаются в обществе далеко не в пользу сословия, о котором идет наша речь. Это очень невыгодно для этого сословия и должно быть очень прискорбно для тех из его представителей, которые чувствуют, что мнения эти во многом погрешают против истины. Поборники безгласия и друзья какого-то старого quasi-порядка, стремящиеся доказать совершенное несуществование слишком очевидных недостатков в нравах, образе мыслей и образе жизни значительной части духовного сословия, повредили ему гораздо более всех указаний на его недостатки. Такую заслугу принес интересам духовного сословия г. Аскоченский, которому только стоит назвать что-нибудь белым, и все уже готовы верить, что белое, на его взгляд, непременно черно на самом деле. Такова, впрочем, судьба всякого крайнего учения и всякого слепого сторонничества. Сначала оно возбуждает негодование против видимого пристрастия, затем становится смешным и нисходит на ступень безвредного, но жалкого шутовства.
«Дух христианина» хлопочет об интересах своего сословия совсем иначе. Он обратился именно к тем приемам, которые помогли светской литературе раскопать кое-какие стоячие болота нашей жизни и вывести из них все то, что еще не совсем пропиталось смрадной тиной и не потеряло способности мыслить и чувствовать. Бытовые статьи этого журнала, статьи, имеющие, бесспорно, огромный интерес для нашего времени, отличаются замечательным беспристрастием и писаны, конечно, людьми, имеющими желание помогать своим собратьям, а не исключительно самим себе. «Дух христианина» считает, что «вопрос о духовенстве — на очереди» и что «беспристрастное его решение рассеет те недоразумения, которые ходят о нем в обществе». Редакция полагает, что светская литература нередко погрешает во многих своих мнениях о духовенстве, и заметки ее поражают своею поверхностию. Почтенная редакция, конечно, упустила из виду, что поверхностность отнюдь не доказывает собственной вины литературы, что светской литературе известно очень много о некоторых условиях и «пружинах», но тем не менее она очень дорожит появлением такой статьи, какая напечатана в январской книжке «Духа христианина», и считает грехом пройти ее молчанием и не познакомить с нею большинства публики, обязанной знать и разуметь положение своего духовенства.
Обыкновенно случается встречать два мнения о нашем сельском духовенстве: одни говорят, что лица этого сословия, по нерадению и другим непохвальным качествам, вовсе не блюдут интересов своих бедных прихожан, да и вовсе неспособны блюсти их; по мнению других, во главе которых стоят сподвижники и друзья г. Аскоченского, духовенство ведет себя в отношении ближнего совершенно безукоризненно, но ближние эти ни с того ни с сего отшатываются от своих пастырей и нимало о них не заботятся.
В статье «Духа христианина», которой предпослано то положение, что «вопрос о духовенстве стоит на очереди», мы находим факты, гораздо яснее раскрывающие нам быт наших священников и причины тех или других отношений к ним их паствы. Из нее мы видим, что большинство сельских священников очень бедны, что они живут в лачугах, крытых очеретом и представляющих очень плохую защиту от ветров и морозов. В иных из таких лачуг стены напоминают фигуру латинской буквы S и держатся только бесчисленными подпорками; отвалившиеся углы дают свободный доступ в эти «палаты» морозу, а иногда и «бесприютным собакам целого местечка». В этих-то «палатах» живут бедные, но очень добрые священники, которые боятся поправлять свои домишки на мирской счет, чтобы мир не попрекнул их. Тут-то, в этих-то сказочных избушках на курьих ножках и веретенных пятках, живет целая, иногда очень многочисленная семья священника, с дряхлыми стариками и грудными детьми. Положение отца этой семьи, конечно, не может назваться счастливым и спокойным, особенно если взять в расчет, что и полевое и дворовое хозяйство идет так же стройно, как и домашняя жизнь. У священника меньше свободного времени, чем у каждого из его прихожан, а здоровья и навыка и еще того меньше. Просидев 12-ть лет за семинарскою партиею, он отвык от трудов, и его физические силы не развиты в той мере, в какой они развиты у его ровесника крестьянина, не отходившего от топора и плуга, а лекции о сельском хозяйстве, которые он слушал в семинарии, не дали ему никаких полезных в нашем хозяйстве сведений. Наслушавшись о скорификаторах и экстирпаторах, он должен обратиться к мужичку, чтобы тот показал ему, как наладить соху. Вместо того чтобы учить своих прихожан, он сам делается их учеником; учение его пропало даром, а силы и время ушли. Пойдет священник с своим соседом-мужичком таскать сено из болота — мужичок вымокнет, и ничего ему, а священник расхворается и иногда очень серьезно, и остальная домашняя работа и церковные требы, за его болезнью, стоят; в приходе же и родины, и крестины, и свадьбы не ждут. Распряжется у священника дорогою лошадь, он часто не умеет ее запрячь и ждет, пока подъедет мужичок, запряжет ему ее да скажет: «ось тоби и теолог, да коня не запрег». Так, постоянно бедуя, постоянно стесняясь, живут многие сельские священники, и истинно нужно удивляться, как они сносят свою жизнь? Здесь, кажется, помогает им та тяжелая школа бедствий, которую они проходят во время своего долголетнего учебного курса и которая снабжает их какою-то спартанскою терпеливостью, какою-то особенною тягучестью натуры, отличающей семинариста. Бульба не был бы Бульбою, если бы он не был бурсаком. Как ни тяжело положение доброго и бедного священника, он сносит его с истинно булъбинским стоицизмом. Спросят отца Иоанна, что, мол, твои палаты так разъехались?
