Читаем без скачивания Ган Исландец - Виктор Гюго

— Дѣйствительно единственный, отвѣтилъ отшельникъ глухимъ голосомъ.

— Ты забываешь меня, — возразилъ хозяинъ: — мы съ тобой два отшельника во всемъ округѣ… Эй! Бехлія, поторопись съ твоей бараниной, я проголодался. Я замѣшкался въ деревнѣ Бюрлокъ, по милости проклятаго доктора Манрилла, который не хотѣлъ мнѣ дать болѣе двадцати аскалоновъ за трупъ. Даютъ же сорокъ этому адскому сторожу Спладгеста въ Дронтгеймѣ… Э! Господинъ въ парикѣ, что это съ вами? Вы чуть не опрокинулись навзничь… Кстати, Бехлія, покончила ты съ скелетомъ отравителя Оргивіуса, этого знаменитаго колдуна. Пора отослать его въ Бергенскій музей рѣдкостей. Посылала ты одного изъ твоихъ поросятъ за долгомъ къ синдику Левича? Четыре двойныхъ экю за кипяченіе въ котлѣ колдуньи у двухъ алхимиковъ и за уборку балочныхъ закрѣпъ, безобразившихъ залу трибунала; двадцать аскалоновъ за снятіе съ висѣлицы Измаила Тифена, жида, на котораго жаловался преподобный епископъ; и одинъ экю за новую деревянную рукоять къ городской каменной висѣлицѣ.

— Плата еще у синдика, — рѣзко отвѣтила женщина: — твой сынъ забылъ захватить съ собой деревянную ложку, а ни одинъ изъ слугъ судьи не хотѣлъ отдать ему деньги прямо въ руки.

Мужъ нахмурилъ брови.

— Пусть только ихъ шея попадетъ въ мои лапы, увидятъ они нужна ли мнѣ деревянная ложка, чтобы прикоснуться къ нимъ. Съ синдикомъ впрочемъ не надо ссориться. Воръ Иваръ подалъ ему жалобу, говоритъ, что при допросѣ пыталъ его я, и ссылается на то, что до осужденія онъ не можетъ считаться лишеннымъ чести… Кстати, жена, не позволяй твоимъ ребятамъ баловаться съ моими клещами и щипцами; они такъ иступили мои инструменты, что сегодня я не могъ употребить ихъ въ дѣло… Гдѣ эти маленькіе уроды? — продолжалъ онъ, приближаясь къ вороху соломы, на которомъ Спіагудри почудилось три трупа. — А вотъ они, спятъ, не обращая вниманія на шумъ, какъ снятые съ висѣлицы.

По этимъ словамъ, ужасъ которыхъ составлялъ разительный контрастъ съ хладнокровіемъ и дикой веселостью говорящаго, читатель быть можетъ узналъ уже кто былъ хозяинъ башни Виглы. Спіагудри тоже сразу узналъ его, такъ часто видалъ при зловѣщемъ обрядѣ на Дронтгеймской площади, и чуть не обмеръ отъ страха, вспомнивъ вдругъ обстоятельство, заставившее его со вчерашняго дня избѣгать встрѣчи съ этой непріятной личностью.

Нагнувшись къ Орденеру, онъ прошепталъ ему прерывающимся голосомъ:

— Это Николь Оругиксъ, палачъ Дронтгеймскаго округа!

Невольно пораженный ужасомъ, Орденеръ вздрогнулъ и пожалѣлъ, что попалъ въ такое общество. Но въ ту же минуту какое-то необъяснимое любопытство овладѣло имъ и, сочувствуя смущенію и трусости стараго проводника, онъ въ то же время сталъ внимательно слѣдить за словами и дѣйствіями страшнаго существа, находившагося у него передъ глазами, подобно тому какъ жители городовъ жадно прислушиваются къ лаю гіены или рычанью тигра, привезеннаго изъ пустыни.

Несчастный Бенигнусъ пришелъ въ такое настроеніе духа, что не могъ съ своей стороны заняться психологическими наблюденіями. Спрятавшись за Орденеромъ, онъ завернулся въ плащъ, поддерживая дрожащей рукой пластырь, нахлобучилъ подвижной парикъ еще ниже на лобъ и затаилъ дыханіе.

Между тѣмъ хозяйка поставила на столъ большое блюдо съ жареной бараниной, хвостъ которой раньше примѣченъ былъ Спіагудри. Палачъ сѣлъ напротивъ Орденера и его проводника между священниками; а жена его, подавъ кружку сладкаго пива, кусокъ rindebrodа [12] и пять деревянныхъ тарелокъ, занялась у очага оттачиваніемъ зазубрившихся щипцовъ своего мужа.

— Вотъ почтенный отецъ, — сказалъ Оругиксъ со смѣхом: — овца подчуетъ тебя бараниной. А вы, господинъ въ парикѣ, ужъ не вѣтеръ-ли нахлобучилъ вамъ на лобъ вашу прическу?

— Вѣтеръ… милостивый государь, буря… — пробормоталъ Спіагудри, дрожа.

— Да ободритесь же, старина. Вы видите, что господа священнослужители и я славные малые. Повѣдайте намъ кто вы такой и кто вашъ молодой молчаливый спутникъ. Потолкуемъ немного и познакомимся. Если ваши рѣчи подтвердятъ то, что обѣщаетъ ваша наружность, вы должно быть весельчакъ большой руки.

— Вы шутите, — сказалъ смотритель Спладгеста, искрививъ губы, показывая зубы и скосивъ глазъ, чтобы изобразить улыбку: — я не болѣе какъ бѣдный старый…

— Старый ученый, старый колдунъ, — насмѣшливо перебилъ его палачъ.

— О! милостивый государь, ученый, но не колдунъ.

— Тѣмъ хуже, колдунъ дополнилъ бы нашъ веселый синедріонъ… Ну, гости, выпьемъ, чтобъ развязать языкъ стараго ученаго, который позабавитъ нашу компанію. За здоровье нашего висѣльника, братъ проповѣдникъ! Что это! Отецъ отшельникъ, вы отказываетесь отъ моего пива!

Отшельникъ дѣйствительно вынулъ изъ за пазухи большую тыквенную бутылку съ чистой водой и наполнилъ ею стаканъ.

— Чортъ возьми! Линрасскій отшельникъ, — вскричалъ палачъ: — если вы не хотите отвѣдать моего пива, я отвѣдаю этой воды, которую вы предпочитаете пиву.

— Изволь, — отвѣтилъ отшельникъ.

— Снимите сперва вашу перчатку, почтенный братъ, возразилъ палачъ: — пить даютъ только голой рукой.

Отшельникъ отрицательно покачалъ головой.

— Это обѣтъ, — сказалъ онъ.

— Ну, наливайте, — согласился палачъ.

Поднеся стаканъ къ губамъ, Оругиксъ поспѣшно оттолкнулъ его, между тѣмъ какъ отшельникъ опорожнилъ свой однимъ глоткомъ.

— Клянусь чашей Христа, почтенный отшельникъ, что это за адская жидкость? Я не пробовалъ ничего подобнаго съ тѣхъ поръ, какъ чуть не утонулъ, плывя изъ Копенгагена въ Дронтгеймъ. Воля ваша, это не вода Линрасскаго источника; это морская вода…

— Морская вода! — повторилъ Спіагудри съ испугомъ, который росъ при видѣ перчатокъ отшельника.

— Ну такъ что же, — спросилъ палачъ, съ хохотомъ обращаясь къ нему: — все тревожитъ васъ здѣсь, мой старый Авесаломъ, даже питье святаго отшельника, умерщвляющаго свою плоть.

— О! Нѣтъ, хозяинъ… Но морская вода!.. Только одинъ человѣкъ…

— Ну, вы не знаете что сказать, господинъ ученый, ваше смущеніе свідѣтельствуетъ или о нечистой совѣсти, или о презрѣніи…

Слова эти, произнесенныя съ досадой, заставили Спіагудри преодолѣть свой страхъ. Желая польстить своему страшному собесѣднику, онъ призвалъ на помощь свою обширную память и собралъ послѣдніе остатки храбрости.

— Мнѣ презирать васъ, милостивый государь! Васъ, одно присутствіе котораго въ этомъ округѣ доставляетъ ему merum іmperіum [13]! Васъ, исполнителя, мечъ общественнаго правосудія, щитъ невинности! Васъ, котораго Аристотель въ шестой книгѣ, въ послѣдней главѣ своей Политики помѣстилъ въ число членовъ судейскаго сословія, и которому Парисъ де-Путео въ трактатѣ своемъ Dе Sуndісо, опредѣлилъ окладъ жалованья въ пять золотыхъ экю, о чемъ свидѣтельствуетъ слѣдующее мѣсто: Quinque аurеоs mаnіѵоltо! Васъ, товарищи котораго въ Кронштадтѣ дѣлаются дворянами, отрубивъ триста головъ! Васъ, чьи страшныя, но почетныя обязанности съ гордостью исполняютъ: во Франконіи новобрачный, въ Ретлингѣ самый молодой совѣтникъ, Штединѣ послѣдній поселившійся въ городѣ человѣкъ. Развѣ не извѣстно мнѣ, добрый хозяинъ, что собратья ваши во Франціи пользуются правомъ взимать подать съ каждой больной въ Сентъ Ладрѣ, съ каждой свиньи и пирога наканунѣ крещенья! Могу-ли я не питать къ вамъ глубокаго уваженія, когда Сентъ Жерменскій аббатъ ежегодно присылаетъ вамъ свиную голову въ день святаго Викентія и позволяетъ вамъ идти во главѣ процессіи…

Тутъ ученое рвеніе его грубо было прервано палачомъ.

— Клянусь честью, я этого и не подозрѣвалъ! Ученый аббатъ, о которомъ вы упомянули, почтеннѣйшій, до сихъ поръ утаивалъ отъ меня эти прекрасныя права, такъ обольстительно обрисованныя вами… Но господа, — продолжалъ Оругиксъ: — оставивъ въ сторонѣ нелѣпости стараго сумасброда, карьера моя дѣйствительно не удалась. Теперь я не болѣе какъ бѣдный палачъ бѣднаго округа, а между тѣмъ было время, когда я могъ затмить славу Стиллисона Дикаго, знаменитаго палача московитовъ. Повѣрите-ли вы, что именно мнѣ двадцать четыре года тому назадъ поручено было привести въ исполненіе приговоръ надъ Шумахеромъ.

— Надъ Шумахеромъ, графомъ Гриффенфельдомъ! — вскричалъ Орденеръ.

— Это васъ удивляетъ, господинъ нѣмой. Да, надъ Шумахеромъ, котораго судьба можетъ опять толкнуть въ мои руки, въ случаѣ если король вздумаетъ отмѣнить отсрочку… Опорожнимъ по кружечкѣ, господа, и я разскажу вамъ какимъ образомъ начавъ такъ блистательно, я кончаю такъ скромно свою дѣятельность.

«Въ 1676 году служилъ я у Рума Стуальда, королевскаго палача въ Копенгагенѣ. Въ то время какъ осужденъ былъ графъ Гриффенфельдъ, хозяинъ мой захворалъ и, благодаря протекціи, мнѣ поручено было замѣстить его при исполненіи приговора. 5-го іюня — никогда не забуду этого дня — съ пяти часовъ утра я воздвигъ при помощи плотника большой эшафотъ на площади цитадели и обилъ его трауромъ въ знакъ уваженія къ осужденному. Въ восемь часовъ представители дворянства окружили эшафотъ и шлезвигскіе уланы сдерживали напоръ толпы, тѣснившейся на площади. Кто не возгордился бы на моемъ мѣстѣ! Съ топоромъ въ рукѣ прохаживался я по эстрадѣ. Взгляды всѣхъ были устремлены на меня: въ эту минуту я былъ самое важное лицо обоихъ королевствъ. Карьера моя обезпечена, — говорилъ я себѣ: — что подѣлала бы безъ меня вся эта знать, поклявшаяся низвергнуть Шумахера? Я уже воображалъ себя титулованнымъ королевскимъ палачомъ, имѣлъ уже слугъ, привиллегіи… Чу! Въ крѣпости пробило десять часовъ. Осужденный вышелъ изъ тюрьмы, прошелъ площадь твердыми шагами, спокойно поднялся на эшафотъ. Я хочу связать ему волосы, онъ оттолкнулъ меня и самъ оказалъ себѣ эту послѣднюю услугу. „Давно уже“, улыбаясь замѣтилъ онъ настоятелю монастыря святого Андрея: „давно уже я не причесывался самъ“. Я подалъ ему черную повязку, онъ презрительно отказался, но презрѣніе его относилось не ко мнѣ. „Другъ мой“, замѣтилъ онъ мнѣ: „быть можетъ еще въ первый разъ сходятся такъ близко два крайнихъ служителя правосудія, канцлеръ и палачъ“. Эти слова неизгладимо врѣзались въ мою память. Оттолкнувъ черную подушку, которую я хотѣлъ подложить ему подъ колѣни, онъ обнялъ священника и опустился на колѣни, проговоривъ громкимъ голосомъ, что умираетъ невинный. Тогда ударомъ молота разбилъ я щитъ его герба, провозгласивъ обычную формулу: это не дѣлается безъ основательной причины. Такое безчестіе поколебало твердость графа; онъ поблѣднѣлъ, но тотчасъ же сказалъ: король далъ мнѣ, король можетъ и отнять.