раза в ужасе перечитывает инструкцию), который он носит на поясе, и пять аэрозольных баллончиков со слезоточивым газом, которые он прячет в кухне, ванной, туалете, прихожей и гостиной. В первые дни он неподвижно сидит в комнате и вслушивается в звуки извне, и подстерегает левым глазом тени, возникающие справа. Потом пробует действовать наоборот: надевает наушники и выводит звук на максимум, закрывает глаза и как будто ждет, что смерть набросится исподтишка. Он отказывается выходить из дому, посещает только психиатра (тут нет выбора, раз в неделю занятия обязательны), но при этом устраивает бесконечный и невероятно сложный церемониал. Эми включает сигнализацию, кладет один аэрозольный баллончик во внутренний карман сумочки и идет прокладывать путь к лифту, Алексис по стенке идет за ней. Потом они вместе проходят двор и идут к станции (кабинет психиатра находится в Париже), дожидаются поезда, тесно прижимаясь к афишному панно, садятся в головной вагон сразу за кабиной машиниста. Выйдя в город, Алексис жмется к левому боку матери, чтобы та прикрывала его слепую зону, — мало того, он без конца окликает ее, потому что ему всюду чудится какое-то подозрительное движение. Прохожие оглядываются, воспринимая идущее от странной пары напряжение, и настороженные взгляды — как бандерильи: одна — в затылок Алексису, другая — в грудь Эми.
О занятиях с врачом Алексис не говорит ни слова. Эми надеется, что психиатр остановит ухудшение внутреннего состояния сына. Она рассказала ему, что он превратил их дом в осажденную крепость, что постоянно страдает манией преследования, но ей не хватает слов, чтобы описать свои ощущения: сын словно выпал из общей реальности. Он отталкивает от себя прошлое, настоящее, будущее, он замкнут у себя комнате, как в изоляционном боксе, и находит единственное убежище в музыке, которую часами сочиняет на компьютере. При матери он то кричит от боли, то жалуется, и грубит, и придирается ко всему — то она говорит слишком громко, то невнятно, то надо было покупать батарейки не пальчиковые, а чуть крупнее, то массажист назначен на неудобное время, то кофе горький, то задержалась на работе… — а потом просит прощения, переживает, напускает ей ванну, ставит чай. Эми не жалуется. Она держится, один бог знает как. Ланглуа, психолог Эми, в курсе и советует не ждать от Алексиса улучшения в ближайшее время и не торопить события: учебный год пропал и дальнейшее туманно, частичная потеря зрения сильно осложняет жизнь мальчика. Психолог призывает ее бороться с рутиной, дарить ему разнообразие ощущений, и она героически каждый день готовит на ужин яркие, нарядные блюда из свежих продуктов, которые успевает купить в обеденный перерыв. Вечером она рассказывает сыну, как качаются и облетают березы, как свистит ветер, вырываясь из-за угла, как иней серебрит папоротники, как ложится первый снег — и тает на зимнем солнце. Она читает ему сообщения, оставленные друзьями, но не настаивает, чтобы он перезванивал. Однажды в середине декабря она проводит целое воскресенье вне дома, чтобы дать пообщаться с сыном Кристофу. Это исключительный случай, первая передышка, которую она дает себе за три месяца. Она задумала лесную прогулку в несколько километров: надевает крепкие кроссовки, удобную ветровку и пять часов подряд упивается кислородом среди деревьев и густого ковра преющих листьев, еще таящих подземную жизнь. Возрожденная, насыщенная впечатлениями, она возвращается домой и обнаруживает, что Кристоф ушел через двадцать минут после нее, обидевшись на упорное молчание сына, — но и тут не произносит ни слова осуждения.
На Рождество она устраивает простой ужин с Соней и Изуку, без елки и украшений. Ее отец появляется на пороге, держа в руках бежевый холщовый мешочек, из которого достает игру сёги, — и сердце Эми подпрыгивает в груди, она узнает доску из потемневшего дерева, отполированную пальцами ее дедушки в саду Такено, она снова видит узловатые руки с набухшими венами и мягкой кожей, которые взяли ее, восьмилетнюю девочку, за руку и отвели на вершину холма, туда, где навсегда сплелась ее невидимая кольчуга. Алексис подходит к доске, трогает одну фигуру, другую, слушает, как Изуру объясняет их значение — король, золотой генерал, серебряный генерал, стрела, конь, — и эта искра неожиданного любопытства наполняет мать надеждой.
Ланглуа предостерегает Эми от самообмана: он никогда не видел Алексиса, но знает, что для того, чтобы встать на ноги, юноше понадобится не просто несколько месяцев, а гораздо больше: ему нужно вернуть себе любовь к жизни. Это одна из трудностей, которую придется принять, — не для всех время течет одинаково. Тот, кто не бывал на волосок от смерти и не испытал ужас, склонен ставить временные рамки. В разговорах, когда упоминается Алексис, обычно говорят, что «он еще молод», что «в этом возрасте все восстанавливается», что «надо перевернуть страницу», «пора взять себя в руки, собраться с духом». У Алексиса нет силы духа. Все убито страхом и отчаянием. И все же иногда у него возникает мысль, что ему все же стоит попробовать выйти из безвременья, вернуться в прежний мир, — но как? Его мучитель оторвал его от жизни и зашвырнул в какое-то параллельное пространство, где он скитается теперь пустой оболочкой человека, без цели и смысла. Иногда он пытается присутствовать в мире, снимает наушники, открывает окно, слушает смех детей, играющих в соседнем сквере. Но секунду спустя он уже ловит ртом воздух, как рыба, вытащенная из аквариума, и захлопывает ставни. Еще он иногда заходит в комнату матери, где висит единственное в доме зеркало (по настоянию сына Эми закрыла то, что было в ванной, чтобы он не видел своего лица с заострившимися чертами и мертвым глазом), но отражение пугает Алексиса. Календарь постоянно напоминает ему о собственном поражении: на февраль запланированы новые оперативные вмешательства, до июля продлится экзаменационный период, повсюду в высших школах и университетах начинается прием документов, надо записываться на сдачу экзаменов (он не будет подавать, но если бы и захотел, то не смог бы, из базы данных его уже удалили), потом чемпионат мира по футболу, который они хотели смотреть с друзьями и праздновать все победы, потому что к его двадцатилетию сборная Франции точно выиграет кубок, и ведь он не ошибся, Франция во второй раз становится чемпионом, но он никак не празднует — ни эту победу, ни свое двадцатилетие. На лето снят дом с прилегающим теннисным кортом, на который он смотрит со второго этажа и думает про список видов деятельности, категорически запрещенных офтальмологом, чтобы не повредить здоровый глаз, — в том числе игры с мячом, а
