Читаем без скачивания Шепот ужаса - Сомали Мам

Приехала Сопханна, и мне снова стало не по себе: она очень исхудала и постарела, в ней не осталось ничего от былой красоты и молодости. Сопханна привезла с собой пятилетнего сына и дочь Нинг, хорошенькую малышку трех с половиной лет.

Последними приехали родители на стареньком мотоцикле-такси — они совсем постарели. Выглядели мои родные грустными, а когда мы увидели друг друга, заплакали. На меня накатила волна любви и жалости к ним — в письмах они никогда не рассказывали о своих напастях, говорили, что все хорошо и не просили, как другие, выслать денег.

Я подумала: да, теперь-то я знаю, зачем вернулась, — позаботиться о семье. В свое время они протянули мне руку помощи, приняли к себе, стали моей семьей, и я решила, что никогда больше их не оставлю.

В доме Соеченды из съестного ничего не нашлось, даже риса, только несколько клубней батата, а ее сыновья были худющими. Я пошла и купила мешок риса в пятьдесят килограммов, а еще кур и рыбу для супа. Я накупила огромное количество еды, но вся она была тут же съедена — до такой степени мои родные оголодали.

В доме Соеченды я провела два дня. В первый день, когда мы стали укладываться, отец спросил, не удобнее ли мне будет жить в гостинице. Для меня это прозвучало как оскорбление. Пусть я и была во Франции, я осталась все той же. Я ответила отцу, что меня по-прежнему зовут Сомали, именем, которое он мне дал еще в детстве. Но, по правде говоря, меня поразила жуткая грязь в доме, я уже отвыкла мыться на улице, не снимая одежды, да и кровать казалась неудобной. Да, я изменилась.

Вернувшись в Кратьэх, я сказала Пьеру, что хочу помочь своим родным. Он ответил: «Деньги твои, делай, что хочешь». Я передала родителям деньги, на которые они могли бы закупить товар, чтобы потом продавать его. В свое время родители долгое время жили на деньги, полученные от продажи школьных принадлежностей, которые я купила на сто долларов. Еще задолго до того, как выражение вошло в нашей деревне в пословицу, отец говорил: «Хочешь человеку помочь, дай удочку, а не рыбу».

Днем я часто бывала в государственной клинике, где обосновался персонал «Врачей без границ» и где делали операции. Я помогала им с переводом, поскольку большинство врачей не знали кхмерского. Однажды в клинику привезли знахаря. Он возражал против того, чтобы его поместили в государственную клинику, но был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Вызвали меня: старик действительно нуждался в медицинской помощи, но от всего отказывался.

Когда я спросила старика, могу ли помочь ему, он заговорил со мной на своем языке.

Я увидела, что он узнал меня, а еще мне стало ясно, что я в общих чертах понимаю, что он говорит. Не знаю, может, его язык был похож на тот, на котором мы говорили, когда я жила еще в лесу. Я снова, после долгого перерыва, вспомнила свое детство, вспомнила о том, как все было. Я забыла пнонгов. В ту ночь я никак не могла заснуть. Мне вдруг стало ясно, что я ничего не знаю о своих корнях, о том, кто я такая.

Теперь, когда мы вернулись в Камбоджу, мне предстояло решить, чем заниматься дальше. Вопрос денег не стоял — нам хватало. Я попросила начальника Пьера взять меня на работу волонтером — я бы приходила в клинику каждое утро. В конце концов, я имела какую-никакую практику: выполняла в Тюпе обязанности акушерки, правда, знала об этом не так уж и много, не больше других медсестер в том камбоджийском госпитале. А еще я знала французский и кхмерский, что само по себе могло пригодиться.

Я начала работать по утрам ассистентом в группе, занимавшейся лечением пациентов с венерическими заболеваниями. Напарницей у меня была толстая медсестра, я ее недолюбливала. За спиной врачей она, пользуясь их незнанием кхмерского, требовала от больных, чтобы они приплачивали ей за уход, хотя те и не должны были делать этого. Я следила за ходом лечения. промывала ранки и учила больных ухаживать за собой. У них была гонорея, язвы, кондиломы.

В основном в клинику поступали мужчины. По лицу некоторых можно было видеть, что им стыдно, большинство же просто злились. Я их ненавидела. Я знала, что заразились они в борделях. Но их надо было вылечить, потому что иначе они заражали бы этих самых проституток, да и жен своих тоже. Так что я ухаживала за ними.

Однажды к нам поступила девушка из борделя. Ей было лет восемнадцать, я тут же определила, откуда она — такое сразу видно. Я также знала, что она в этом не признается. Разве может «порченая» женщина рассчитывать на лечение в приличной клинике?

Я видела, как обращаются с ней мои коллеги — жестоко и презрительно, поэтому отвела девушку в сторону и спокойно поговорила с ней. Рассказала о курсе лечения, о заболеваниях, передающихся половым путем, посоветовала соблюдать личную гигиену, пользоваться презервативами, предупредила о ВИЧ… По Европе уже лет десять гулял СПИД, но в Камбодже в 1994-м еще мало кто слышал о таком. (Сегодня наша страна занимает одно из первых мест в Азии по количеству инфицированных.)

Я попросила девушку первым делом рассказать остальным о том, чтобы они в случае чего обращались в клинику — я каждое утро на работе. А уж я позабочусь о том, чтобы к ним отнеслись с вниманием. После этого девушки из борделей начали приходить небольшими группками. Кому-то было шестнадцать-семнадцать, кому-то — двадцать один. Не дети, конечно, но все же молоденькие девушки. Кто-то смотрел на меня открыто, с надеждой, однако большинство решились на такой шаг вынужденно, из-за сильных болей.

Я понимала этих девушек, я сама была такой. Я прекрасно знала, как они живут. По ночам мне уже было не до сна в моем доме у реки. Я все думала о девушках, которые больными уходят из клиники и в тот же вечер снова оказываются там, где их бьют и насилуют.

И пришла к выводу, что у меня нет выбора, я должна помочь им выбраться из заключения, покончить с тем, что творится всего за несколько улиц от моего дома. Мало кто мог что-то сделать, но я могла и должна была.

Я знала, где искать этих девушек — я была знакома с их миром и знала, как найти к ним подход. Сами слова значили гораздо меньше, нежели чувства. Когда одна жертва встречается с другой жертвой, они понимают друг друга с полуслова. Я была связана с этими девушками, они доверяли мне, значит, я должна была помочь.

Большинство рассказывали о том, что у них не было даже мыла, чтобы помыться, и я им верила: у меня у самой в свое время не было мыла. Девушки рассказывали, что если клиенты и предохранялись, то пользовались дешевыми тайскими презервативами каких- то необычных форм, которые вечно рвались. Я решила начать с этого. Переговорила с начальником Пьера и упросила его выдать мне запас презервативов и мыла, чтобы раздать проституткам. Хотя ни презервативы, ни мыло не относились к медицинским препаратам, они точно так же способствовали предотвращению заболеваний.

Начальник вздохнул: вообще-то организация не занималась профилактикой, она оказывала в основном экстренную гуманитарную помощь. Однако он каким- то образом достал для меня презервативы и брошюры о том, как уберечься от ВИЧ. Но мыло раздобыть не смог, сказав, что тут мне придется справиться самой.

Я пошла на рынок и купила несколько кусков. Затем, вместо того чтобы раздать презервативы и мыло прямо в клинике тем, кто уже болен, начала ходить по публичным домам и раздавать их всем подряд. Такой подход казался мне более разумным.

Публичные дома в Кратьэхе мало чем отличались от подобных заведений в Пномпене. Разница лишь в том, что в Пхеньяне это обшарпанные строения возле Центрального рынка, а в Кратьэхе — тесные домишки на сваях посреди мусорной свалки у реки. При приближении к этим заведениям меня бросало в жар и накатывала тошнота, однако я делала над собой усилие и превозмогала себя.

Приходила я под видом медсестры из организации «Врачи без границ». Одевалась на европейский манер и входила решительно, как официальное лицо, неся с собой коробку с презервативами. Содержательницам, мибун, говорила, что забочусь о работающих у них девушках — будет лучше, если они останутся здоровыми. Те и не возражали. А еще, думаю, меня немного побаивались — как же, «французская кхмерка», жена белого. Никто не осмеливался преградить мне дорогу.

В первый же такой визит я наткнулась на девочку лет двенадцати, хотя потом она сказала, что ей шестнадцать. Клиент оторвал ей сосок, произошло заражение раны. Я попросила мибун позволить мне отвести девушку в клинику. Сделать это оказалось легко — мибун была сама заинтересована в том, чтобы ее рабыни оставались в хорошем состоянии, к тому же ей не приходилось платить за лечение.

В клинике я села рядом с девушкой — убедиться, что медсестры сделают все, что нужно. Она была веселой и все благодарила меня, у меня же сердце разрывалось.

Так повторилось несколько раз; я поняла, что могу отправляться в свои рейды и чаще. Невозможно было видеть сильно избитую девушку и при этом оставаться равнодушной. Если у меня получалось вернуть девушек обратно к вечеру, ко времени их работы, мибун позволяли мне увозить их в клинику на такси. Мне, конечно, было далеко до Матери Терезы, но я должна была что-то делать, зная, как живут девушки в публичных домах.