Создавая свое произведение, Энгельс опирался на огромный фактический материал по археологии, истории и этнографии. В наибольшей степени он использовал книгу стихийного материалиста Моргана «Древнее общество». Энгельс сохранил и предложенное Морганом деление первобытной истории на эпохи дикости и варварства с подразделением каждой из них еще на три ступени в зависимости от развития орудий труда и уровня материального производства. Давая понять, что этот принцип периодизации истории имеет лишь ограниченное значение, поскольку в основе его лежит не смена различных типов производственных отношений, а различные ступени в эволюции материальной культуры первобытного общества, Энгельс указывал, что по мере дальнейшего развития науки и накопления нового фактического материала в эту периодизацию Моргана неизбежно будут внесены уточнения.
Как и предвидел Энгельс, данные современной науки позволяют создать более совершенную периодизацию истории первобытно-общинного строя, а также внести ряд изменений в отдельные положения Моргана, касающиеся некоторых форм первобытной семьи, что частично было сделано уже самим Энгельсом при подготовке им четвертого издания своей книги в 1891 году. Однако эти неизбежные изменения и уточнения, вносимые в конкретную картину зарождения, развития и гибели первобытной общественно-экономической формации, нарисованную Энгельсом более 75 лет назад, касаются лишь отдельных частностей и ни в малейшей степени не затрагивают основных выводов, которые находили и находят в новых научных данных лишь подтверждение своей правильности. Книга Энгельса относится к числу тех произведений, в которых «можно с доверием относиться к каждой фразе».
Книга «Происхождение семьи, частной собственности и государства» вышла в свет в Цюрихе в октябре 1884 года, в Петербурге — в 1894 году. Это было первое произведение Энгельса, изданное в России легально.
Проникновение идей научного коммунизма в рабочую среду происходило неравномерно: в одних странах очень медленно, в других условия были более благоприятными.
Естественно, что передовые пролетарии тех стран, где население говорило по-немецки, первыми имели возможность познакомиться с трудами Маркса и Энгельса. Распространению социалистических идей Энгельс уделял наибольшее внимание, он считал, что идейное завоевание народа требует продолжительного времени и революционные выступления возможны лишь тогда, когда складывается соответствующая ситуация. В Англии восприятие рабочим классом идей научного коммунизма по многим причинам протекало заторможенно. В письме к Либкнехту, рассказывая о лондонских социалистах, их неудачах, их склонности к анархизму, Энгельс говорит о «буре в социалистическом стакане воды». Энгельс умел трезво судить о расстановке сил и перспективах рабочего движения.
Энгельс всесторонне и скрупулезно изучает каждую данную страну, ее прессу, учитывает ее исторические особенности, пишет статьи для ее социалистических газет, ведет переписку с ее вождями, принимает у себя в Лондоне многочисленных посетителей, выезжает в некоторые страны. Он не обманывается относительно слабости социалистических организаций на острове, на котором жил, но возлагает огромные надежды на русский пролетариат, хотя Англия в то время была самой развитой в промышленном отношении страной, а Россия самой отсталой. Он говорит, что преимущественное положение Англии как колониальной державы дает возможность буржуазии подкупать верхушку рабочего класса, разобщать его, и в то же время указывает всем на Россию, где после освобождения крестьян в 1861 году создались условия, при которых лавина может сдвинуться от малейшего толчка.
Энгельс заболел какой-то не понятной для врачей болезнью. Движения его были скованны, и многие месяцы подряд он лишь с трудом мог сидеть за столом. Полгода он пролежал в постели.
Врачи снабдили Энгельса различными механическими приспособлениями, благодаря которым он начал с трудом передвигаться.
Немного оправившись, Энгельс сел за рукописи второго тома «Капитала». Вопреки запрету врачей он снова просиживал за письменным столом по 8—10 часов кряду.
Чрезмерно напряженные занятия привели к тому, что тяжелая болезнь возобновилась. Энгельс не мог писать. Шли дни и недели, а работа над «Капиталом» не подвигалась. Тревога о судьбе не расшифрованных еще рукописей Маркса мучила его не меньше самого недуга.
«…абсолютно необходимо переписать разборчивым почерком рукопись заключительных томов «Капитала» и подготовить текст, годный для печати, — писал Энгельс в Женеву своему задушевному старому другу И. Ф. Беккеру. — Ни того, ни другого никто больше сделать не может. Если бы мне пришлось до этого протянуть ноги, то никто другой, кроме меня, не смог бы расшифровать рукописи, которые сам Маркс часто не мог после прочесть, а пожалуй, только его жена да я».
Посоветовавшись с Ленхен, Энгельс решился пригласить переписчика, чтобы диктовать ему лежа. Сверх ожидания дело двинулось быстро вперед. С 10 часов утра до 5 вечера, не отрываясь, он, устроившись поудобнее на диване, читал вслух, страницу за страницей, никому не доступные марксовские строки, а писец быстро заносил на бумагу текст. Так день за днем росла стопка аккуратно исписанных, драгоценных листов второго тома. Работать над рукописями по вечерам не представлялось никакой возможности, так как долго разбирать почерк Маркса при искусственном освещении было нельзя без риска ослепнуть. Но и в эти часы Энгельс не расставался с главами «Капитала»: он редактировал переписанное за день.
— За «Капиталом» первое место, — отвечал Энгельс К. Каутскому на его запросы о других рукописях, которых нетерпеливо ждали в Цюрихе немецкие социал-демократы.
Четыре месяца Энгельс не мог писать, редко вставал с постели, работал лежа. Ленхен взяла на себя все дела Фридриха, она не только стряпала, убирала квартиру, но и отправляла и приносила почту, ведала денежными делами, принимала посетителей. Ежедневно утром являлся переписчик и немедленно приступал к делу.
Чем больше времени проходило со дня смерти Маркса, тем яснее становилось, как неизмеримо много потеряло человечество 14 марта 1883 года, когда остановилось сердце гения. Время, как вода, схлынувшая с айсберга, открывало все его величие и мощь, ранее не видимые в пучине С каждым месяцем Энгельс тосковал сильнее. Когда умирает дорогой человек, лишь постепенно раскрывается подлинный масштаб и значимость того, кого больше нет.
Часто Энгельс делился думами со своим однополчанином дней Баденского восстания 1849 года И. Ф. Беккером. Он писал ему в Женеву:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
