Находясь в Монсе, я узнал о победах при Лютцене и Баутцене и был огорчен, что не принимал в них участие, но мои сожаления ослабели, когда я точно узнал, что мой полк в этих сражениях не участвовал. В самом деле, он в это время находился перед Магдебургом, по дороге на Берлин. Г-н Лакур, бывший адъютант генерала Кастекса, в конце 1812 года был назначен эскадронным начальником в 23-й полк конных егерей. Он командовал в мое отсутствие. Этот очень смелый офицер самостоятельно достиг кое-какой книжной образованности. Поэтому у него были некоторые претензии, мало соответствовавшие его мундиру. Кроме того, он оказался не очень умелым командиром, и из-за этого полк понес потери, которых можно было бы избежать. Об этом я скажу ниже. Во время моего пребывания в депо ко мне в качестве второго эскадронного начальника был назначен г-н Позак, блестящий во всех отношениях офицер, за заслуги в сражении при Маренго награжденный почетной саблей.
К концу июня все командиры полков, посланные во Францию для организации новых частей, выполнили эту задачу и получили приказ вернуться в армию, хотя военные действия не должны были возобновляться еще какое-то время. Поэтому мне пришлось покинуть мою семью, с которой я только что провел столь счастливые дни, однако меня призывали честь и долг. Надо было подчиняться!
Я вновь отправился в путь в 1ерманию и сначала прибыл в Дрезден, где император собрал всех командиров полков, чтобы расспросить их о состоянии частей. В связи с этим я узнал нечто, что меня очень огорчило.
В депо я организовал четыре великолепных эскадрона по 150 человек каждый. Два первых эскадрона (к счастью, лучшие из них) уже присоединились к полку, третий императорским решением был от нас взят и направлен в Гамбург, где был включен в 28-й конно-егерский полк, один из самых слабых полков во всей армии. Этот приказ был отдан по всем правилам, поэтому я подчинился ему без возражений. Но иначе было тогда, когда мне сообщили, что 4-й эскадрон, уже отправленный в Моне, по дороге, в Касселе, увидел Жером, король Вестфалии, и эскадрон так понравился этому монарху, что по своей воле он включил его в состав собственной гвардии! Я узнал, что император был очень возмущен тем, что его брат позволил себе таким образом присвоить один из отрядов, входивших в войска императора, и приказал эскадрону немедленно продолжить путь. Я надеялся, что эскадрон мне вернут, но король Жером воспользовался протекцией нескольких адъютантов императора, сообщивших Его Величеству, что, во-первых, гвардия короля Вестфалии состояла исключительно из малонадежных немцев, поэтому следовало предоставить ему хотя бы один французский эскадрон, на который он мог бы рассчитывать. Во-вторых, король Вестфалии якобы только что понес большие расходы для того, чтобы выдать этому эскадрону очень красивую форму гусар своей гвардии. Наконец, эти же адъютанты нашептали императору, что, даже теряя один эскадрон, 23-й полк конных егерей все еще будет оставаться одним из самых сильных полков французской легкой кавалерии. Как бы то ни было, включение моего эскадрона в вестфальскую гвардию, таким образом, состоялось, несмотря на мои резкие возражения. Я никак не мог утешиться после этой потери и считал крайне несправедливым такое лишение меня плодов моих трудов и забот.
Я присоединился к моему полку неподалеку от Одера, где полк был расквартирован возле маленького города Фрайштадта, вместе со всеми полками Экзельманса. Г-н Ватье, мой новый бригадный генерал, был капитаном, когда я служил в 25-м конно-егерском полку. Он всегда был ко мне очень добр. Мы поселились в очаровательном и очень удобном замке под названием Херцогвальдау, располагавшемся посреди нескольких деревень, занятых моими кавалеристами.
Во время нашего пребывания в этой местности произошел один странный эпизод. Кавалерист по имени Танц, единственный «отрицательный персонаж» во всем полку, сильно напился и осмелился угрожать офицеру, приказавшему доставить его в полицию. Этого человека осудили и приговорили к смерти. Приговор был утвержден. Когда гвардейцы под командованием аджюдана Буавена явились за Танцем, чтобы отвести его к месту расстрела, они нашли его в тюрьме совершенно раздетым под предлогом жары. Аджюдан был очень смелым воином, но ум его уступал его смелости, и вместо того, чтобы приказать одеть приговоренного к смерти, он ограничился тем, что накинул на него шинель. Однако, когда они дошли до подъемного моста через широкий замковый ров, Танц сбросил шинель в лицо стражникам, прыгнул в воду, переплыл ров, выбрался на берег и присоединился к противнику на другой стороне Одера. Больше о нем никто никогда ничего не слышал. Я разжаловал аджюдана за то, что он плохо охранял преступника, однако вскоре он вновь вернул себе эполеты, проявив большую смелость, о чем я расскажу позже.
В эскадронах, только что присоединенных к полку, было в общей сложности 993 человека, из них около 700 участвовали в Русской кампании. Вновь прибывшие солдаты были крепко сложены, почти все они ранее служили в легионе департамента Жеммап. Это сильно облегчило их обучение в качестве кавалеристов. Я включил мои новые эскадроны в состав прежних.
Обе неприятельские армии готовились к борьбе, однако наши противники использовали время для того, чтобы выставить против нас еще одного мощного врага. Они заставили Австрию решиться выступить против нас.
Император Наполеон, которого многочисленные победы приучили не считаться с врагами, вновь счел себя непобедимым, оказавшись в Германии во главе 300 тысяч человек. Он недостаточно оценил силы, с какими собирался противостоять всей Европе, образовавшей против него коалицию.
Как я уже говорил, французская армия только что получила очень хорошее пополнение в живой силе. Никогда эта армия не была столь прекрасной. Но, за исключением лишь нескольких полков, большая часть этих солдат еще никогда не участвовала в сражениях. Кроме того, несчастья последней кампании внесли в наши войска определенную сумятицу, последствия которой продолжали еще ощущаться. Поэтому наши великолепные части составляли армию, больше годившуюся для дипломатического давления с целью заключения мира, чем для того, чтобы вести войну. По всем этим причинам почти все генералы и полковники, видевшие свои полки вблизи, соглашались в одном: им требовалось несколько мирных лет, чтобы сделать войска по-настоящему боеспособными.
Если от рассмотрения французской армии мы переходили к рассмотрению войск ее союзников, то там мы обнаруживали только лишь вялость, дурную волю и желание при первой возможности предать Францию. Таким образом, все должно было заставить Наполеона вести с противниками мирные переговоры. Для этого ему следовало бы прежде всего иметь дело со своим тестем, австрийским императором, и вернуть ему Далмацию, Истрию, Тироль, часть других провинций, которые Наполеон отобрал у него в 1805—1809 годах. Несколько уступок подобного рода, сделанных Пруссии, успокоили бы союзников. Они, по всей видимости, собирались отдать Наполеону территории, ранее отнятые у Франции, и гарантировать ему владение всеми провинциями, находящимися на левобережье Рейна и за Альпами, а также горной частью Италии. Наполеон должен был бы покинуть Испанию, Польшу, Неаполь и Вестфалию.
Эти предложения выглядели приемлемыми, однако после переговоров с иностранными дипломатами, присланными обсуждать с ним эти условия, Наполеон нагрубил 1-ну Меттерниху, а тот был главным среди них, и прогнал всех этих дипломатов, ничего не уступив. Утверждают даже, что, видя, как дипломаты выходят из дворца в Дрездене, Наполеон совершенно невозмутимо сказал: «Экие ублюдки! Теперь мы их побьем! Дадим под зад всей этой родовитой сволочи!» Похоже, император забыл, что вражеские армии были почти втрое более многочисленными, чем его собственная. У него в Германии было не больше 320 тысяч человек, в то время как союзники могли вывести против него около 800 тысяч солдат!
Праздник в честь Наполеона падал на 15 августа, но он приказал праздновать раньше, поскольку перемирие заканчивалось 10-го. Празднества по случаю «Дня Святого Наполеона» происходили во всех местах расквартирования наших войск. Тогда в последний раз французская армия отпраздновала день рождения своего императора. В этот день большого энтузиазма не было, поскольку даже наименее проницательные офицеры понимали, что мы находились накануне великих катастроф, а озабоченность командиров отражалась на духе подчиненных. Однако каждый готовился честно выполнить свой долг, хотя и питал лишь малую надежду на успех, столь велико было численное преимущество огромных вражеских армий над нашей. Один из наших союзников по Рейнской конфедерации, саксонский генерал Тильманн, со своей бригадой уже дезертировал и присоединился к пруссакам после того, как попытался сдать им крепость Торгау. В общем, боевой дух наших войск был невысок, и они имели мало надежды на успех. Именно в этот момент стало известно, что в Европу вернулся знаменитый генерал Моро. Он в 1804 году был приговорен к изгнанию за участие в заговоре Пишегрю и Кадудаля и жил в ссылке в Америке. Ненависть Моро к Наполеону была столь велика, что заставила его забыть, чем он обязан родине. Он обесчестил свои лавры, присоединившись к врагам Франции! Но вскоре этот новый Кориолан был наказан, и его недостойное поведение заслуживало такого наказания!
