– Отстанешь – бросим, – безжалостно отрезал Умнейший. – Возиться с тобой некогда.
Парис замолчал.
Поведение Кирейна разъяснилось тем же вечером. Когда все-таки остановились на ночлег у полупересохшего ручья с относительно годной водой и сели перекусить перед сном, сказитель выступил вперед. У Леона, протерпевшего весь день галоп дракончика, сразу заныло в животе – слова из сказителя выскакивали такими же рывками:
Умен,Судьбою закален,Достойной матерью рожден,В бою удачлив очень,Вот он —Леон,Могуч, силен,Свеж,Как лиановый бутон,Что расцветает к ночи.Он —Наше чудо.Кто он?И откуда?Отчего ему такая почесть?
– Здорово твой недомерок спотыкается, – съехидничал Парис.
– Не нравится – не слушай! – взвился Кирейн. – Это пока черновик, над ним еще работать. Способ такой – стихотряс называется, а вот если на высокое дерево залезть в ветреный день, то баллады хорошо писать – качаешься и пишешь… Ты шептун – вот и шепчи себе на здоровье, а высокую поэзию не трогай!
– Охота была руки марать…
– Цыц! Вот и Леону понравилось!
– Во-первых, не понравилось, ты на него посмотри получше, а во-вторых, что он понимает, твой Леон?
Кирейн задохнулся.
– Леон? Не понимает?!
На один миг Леону стало весело.
– Парис, ты не прав, – вмешался Умнейший. – А ты, Кирейн, про удачливость пока вычеркни, не время еще… Хм… А впрочем, сойдет и так, вреда не будет. Кстати, у тебя не возникает желания написать сагу?
– О Леоне Великом Стрелке? – оживился Кирейн. – Точно! Песнь я уже написал, а теперь в сагу переделаю. Почему бы нет? Или, может, лучше начать сызнова, а песнь пусть будет сама по себе, а?
– Лучше сама по себе.
Поели копченого мяса, запили водой из ручья, сберегая запасы во флягах. Кирейн сделал один глоток, поперхнулся и воду выплеснул.
– Гадость! Как вы это пьете?
– Спой что-нибудь, – попросил Леон. – Только, чур, не про меня.
Заунывная баллада Кирейна никому не понравилось, а более всех Леону, усмотревшему в ней все те же поползновения сказителя, так как говорилось в балладе опять-таки о молодом и удачливом охотнике. Интрига, правда, была другая: всем был хорош охотник, но на состязаниях в стрельбе так засмотрелся в зеленые очи своей возлюбленной, что не попал не только в центр мишени, но и в мишень вообще, за что подвергся осмеянию, и мало было охотнику одного горя – подвалило другое: предмет его сердечной раны отныне и близко не хотел подходить к неудачнику, и пришлось тому… «Наверно, пришлось взять в жены вдову покойного брата», – кисло подумал Леон, но верна ли оказалась догадка и какие именно действия пришлось совершить молодому мазиле, осталось неизвестным, потому что как раз в этом месте Кирейн, давно уже бегавший глазами по сторонам, разглядел не выставленную пока в круг бутыль Тихой Радости, и пение прервалось; когда же сказитель отвалился от бутыли, выяснилось, что окончание баллады он все равно забыл – впрочем, никто особенно и не огорчился.
– Спел бы лучше что-нибудь веселое, – проворчал Леон.
Кирейн потер лоб – видно, сочинял не сходя с места. Хлебнув из горлышка, подмигнул и, ударив по струнам думбалы, запел с горским акцентом:
Нет разумнее идей,Нежели гулянкаСредь бутылей и друзейНа лесной полянка!
– Тьфу на тебя! – совсем не по-горски оценил его стилизацию Леон.
В ту ночь Умнейшему приснился безобразный сон: он стоял на краю обрыва, уходящего вниз на десятки мгновений свободного падения, а под ним был лес, один только лес до самого окоема, и где-то в этом лесу наверняка лежали деревни, невидимые, как невидимы снаружи ходы клещей-точильщиков в коре дерева вамп, что растет на Сиринге, невидимы – и нет их… Он пытался отшагнуть назад, но каждое движение, отражаясь от пружинящей стены за плечами, толкало его еще ближе к краю, за которым – он видел – лишь пустота и ужас падения. Тогда он замер, боясь пошевелиться, и знал, что все равно выхода нет, ужас можно лишь отсрочить и от падения в бездну никуда не уйти, потому что она – бездна…
Он проснулся, сел, долго мотал головой, прогоняя жуть. Сон живо напомнил случай из ранней юности, когда после детской бравады и пренебрежения опасностями он впервые до озноба испугался высоты. Все когда-нибудь случается впервые. Понятно, отчего нынче снится такое…
Междулесье жило голосами ночных животных. Робко шуршал в сухотравье кто-то безопасный. На пастбище шумно любились дракончик и дракошечка. Сегодня на небо выползли две луны, и было довольно светло. Улыбался во сне, чмокал губами Кирейн, смакуя снящуюся Тихую Радость; мерно, как заведенный, похрапывал Парис. Леон беспокойно спал на боку, завернувшись в обрывок вытертой драконьей шкуры, иногда вздрагивал во сне. Ему-то что снится? Наверняка та девка… как ее… Филиса. Что еще ему может сниться. Мальчишка – по существу, не столь далеко ушел от Тирсиса, как хотелось бы. Что из него получится, он и сам не знает, и это еще полбеды. Плохо, что он этого не знает, а должен бы знать.
– Спокойно, Зигмунд, – сказал себе старик неслышным шепотом. – Всё идет как надо. Медленнее, чем следовало бы, но все-таки в нужном направлении, а это главное. Тебе предстоит сделать много больше, чем тобой уже сделано. Справишься ты или нет – вопрос второй, но ты обязан хотя бы попытаться. Хотя бы.
Спокойно, Зигмунд.
Назавтра продолжилась та же скачка, гнали весь день и половину ночи. Утром третьего дня увидели горы. Над пологими увалами отчетливо выделялся срезанный конус Голи Покатой.
– Нам туда? – на всякий случай показал Леон.
– Точно. К яйцеедам.
Леон смолчал без особого желания. Вообще-то к яйцеедам не хотелось. Хорошие ребята, приветливые, но чересчур уж отсталые. Срам сказать: по праздникам их молодежь состязается в кулачном бою, а сказители всё больше врут про древние смертоубийства, кто кого и чем пришлепнул, женщинам у них должного почета нет, и вообще народ дикий. Иные за всю жизнь ни разу не пригубят Тихой Радости – не вызревают у них клубни.
Ближе к предгорьям снова пошел лес, низкорослый и не сплошняком, а отдельными островками – от одного до другого пока доплетешься, собьешь ноги и обгоришь на солнышке до пузырей. Воды мало, хлебные деревья так себе, брюквенных же и вовсе нет, в сладких грибах черви ходы роют, отчего гриб только слаще делается – да кто ж его есть будет! Людей нет, что и неудивительно. В таких краях жить можно, но не хочется.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
