Читаем без скачивания Буря - Дмитрий Щербинин

И, в эти мгновенья, их подхватил кто-то сильными руками; и их потянули в разные стороны, слипшиеся лица тянулись друг к другу, но вот лед не выдержал, затрещал, и они оказались разъединены друг с другом. И Вероника и Рэнис судорожно вдохнули воздух, и тут же почувствовали себя такими несчастными! Их кто-то держал за руки, что-то говорил, но слова эти ничего не значили — только теперь они понимали, какие, на самом деле сильные чувства только пережили, как страстно, как ужасающе и прекрасно было единение друг с другом, с любовью, со смертью. Как же теперь одиноко — одни, в этом мраке!

И вот, в одно и то же мгновенье, и Рэнис и Вероника выкрикнули: «Где же ты?» — и с силой небывалой, как от оков освобождаясь, метнулись друг; и вот заключили друг друга в объятия, и вновь губы их сжались в поцелуе; и они с силой прижимались друг к другу лицами, телами; и жаждали то слиться не губами ни телами, но душами, чтобы эти облака, лаская друг друга светом и поцелуями, переплелись, чтобы в каждом мгновенье был этот танец. И вновь они шептали друг другу чувства; и такой жар поднимался из их тел, так пылала юная их кровь…

Между тем, их все-таки, взяли за руки, их все-таки разъединили, и держали теперь крепко-крепко — Рэнис стал вырываться, и, наверное, вновь бы вырвался, но тут остановил его голос Барахира — а он на самое ухо ему кричал, и голос его был хриплый, и, словно бы с трудом, через какие-то преграды прорывался:

— Рэнис! Рэнис! Очнись же ты!.. Не время сейчас… Черт и преисподняя!.. Помогайте же!.. Здесь же смерть кругом! Здесь столькие вашей помощи ожидают!..

И вот они оглянулись: оказывается где-то в сводах пещеры, куда их вынес поток, был разлом: видно, трещина была в несколько метров шириною, однако, так как проходилось ей пробиваться через многие метры, а то и версты камня, то свет, который прорывался оттуда, представлял собою что-то призрачное, едва различимое. Он падал вниз скорбной темно-серой колонной, и в этом свете можно было различить черную воду, и в этой воде… в этой воде, там где ее было видно (а колонна опускалась метрах в тридцати от них) — там проплывали недвижимые, посиневшие и тощие тела. Видны были покрывающие их тела многочисленные и страшные раны — это были те Цродграбы, которые не выдержали долгого пребывания под ледяной водою; вырывались где-то в середине, и получали смертоносные удары, от низкого и стремительного потолка. Но после громкого плеска, после водного бурления, в этой пещере казалось очень тихо, и лишь через несколько мгновений Рэнис и Вероника различили слабые стоны.

В эти мгновенья, пока они созерцали, некоторая оторопь нашла и на Барахира, но вот он вскрикнул; вот выкрикнул: «Дьем, Дитье!» — и бросился в ледяную эту воду — Рэнис последовал за ним; хотел было оттащить обратно к берегу, но Барахир бешено прорычал:

— Нет! Назад! Я их достану! Они же первыми должны были выплыть! Дьем! Дитье! К берегу! К берегу! Вылавливай! Там еще должны быть живые!..

И тут кто-то вцепился в руку Рэниса; вот едва различимое трясущееся лицо; вот Цродграб зарыдал, повторяя без конца: «Холодно! Ох, холодно!»; и с мольбою взывая: «Вероника!» — Рэнис подхватил его за руки, и в несколько рывком вытащил на берег, где уже ждали его руки Вероники — во мраке она склонилась над дрожащим Цродграбом, поцеловала его — вот пронесся под сводами зов Барахира — он, в состоянии близком к умопомешательству, выкрикивал имена своих сынов.

Вероника и Рэнис, склонились над незримой в этой месте водою, зная, что там все время проплывают тела, звали живых — и те, кто был еще жив (хоть немного, хоть с искоркой жизни) — они, услышав голос Вероники, отдавали последние силы, ради того только, чтобы оказаться рядом с нею. И те, кто был посильнее, выходили на берег сами; те же, кто был едва жив, цеплялся за берег дрожащей рукою, и его вытаскивали или более сильные Цродграбы, или Вероника с Барахиром. И все они звали Веронику, все молили, чтобы она хотя бы прикоснулась к ним, хотя бы раз вздохнула на них своим теплым дыханьем.

Этот берег оказался весьма широким, а на стены которые его должны были огораживать никто еще не наткнулся. Но Цродграбов, которые выходили, которые выползали, или которых вытаскивали на берег становилось все больше, и вскоре, в этом мраке, уже трудно было не наступить на одного из них. Тогда их стали относить подальше от кромки, и все там пребывало в беспрерывном движенье, и все полнилось стонами; и все они, как один звали Веронику — она же, не выпуская руки Робина, старалась подойти к каждому — и это ей почти удавалось так как она пребывала в беспрерывном и стремительном движенье, и едва чувствовала свое тело — стремительная и легкая, порхала она в этом мраке, и там, где появлялась — там и жизнь возрождалась…

Между тем, Барахир делал все более и более стремительные рывки — он чувствовал, что лед сводит судорогой его тело, и, пройдет еще совсем немного времени, как скует окончательно, и не сможет он двинуться — беспомощный, пойдет ко дну. Но он, в стремительных рывках, прорывался все дальше и дальше: все вперед и вперед — он расталкивал изувеченные тела, и, зная, что его сыновья должны быть где-то впереди, уверенный, что они живы — все звал их по именам… Нет — все тяжелее и тяжелее давались ему крики — приходилось вдыхать этот мучительный воздух, потом издавать этот звук. Наконец, он понял, что не имена уже кричит, а попросту хрипит, как умирающий, и больше не издавал ни звука, но все силы отдавал на то, чтобы сделать еще один рывок…

Еще некоторое время прошло, и он увидел, что приближается некий свет — еще несколько рывков, и вот он смог различить, что свет исходит от берега — светился блекло-зеленоватым светом пещерный мох, черпающий свою силу не от неба, как се растения, но, пробиваясь своими могучими корнями к жарким недрам земли, и подхватывая все необходимое именно оттуда. На фоне этого блеклого свеченья, можно было разглядеть фигуры — они суетились возле самой водной кромки, и с возбужденными воплями «Арро!» — вылавливали тела Цродграбов. Эти фигурки поглотили все внимание Барахира, и вот он увидел, что самая высокая фигура — это его Даэн; и он уж прокричал его имя, как прямо перед ним, вода стремительно взметнулась; и вот уже две руки ухватились за Барахира; одна вцепилась ему в лицо, другая — в грудь; вот уже кто-то часто задышал ледяным, прерывистым дыханьем. Вот задыхающийся голос:

— Отец, отец — это я Дитье! Я плыл… я плыл против течения! Они Дьема… Дьема схватили…

— Дитье!.. Жив!.. Ну, что же ты ему то не помог?!.. Ну, плыви — скорее плыви назад; я же должен освободить их!..

— Нет, отец! Они схватят тебя!

— Пусти! Куда ж тянешь?!..

— Простите, простите! Но иначе то мы все погибнем!..

Дитье действительно подхватил Барахира за руки, действительно потащил за собою; и, надо сказать — вовремя. Судороги уже сводили его тело, и, он едва-едва мог пошевелиться: так, пробовал дернуть рукой, оттолкнуться, но рука точно в деревяшку превратилась; не слушались его и ноги, он пытался еще что-то прокричать; однако слова тяжелыми ледышками застряли где-то в горле.

Дитье удерживал его одной рукой у заплечья; другой рукой, а так же всем телом, он прорывался против течения; и он чувствовал, что и самому ему осталось совсем немного, и что только благодаря молодой, горячей крови, он, до сих пор еще не окоченел. Он выбивался из сил; плывущие навстречу тела Цродграбов отталкивали его назад; и, верно, он бы не выдержал этой борьбы, если бы не зовущий голос Вероники — он услышал его еще издали, и через какое-то время, передергиваясь всем телом, выполз на берег, проволок за собою и Барахира, который совсем уже не двигался, и был таким холодным, как покойник…

Когда «мохнатые» подхватили Даэна, и спящего на руках его Сикуса; и пронесли его в пещеру, в которой журчала ледяная вода — они двигались заученными движеньями, так как в этом мраке совершенно ничего не было видно, даже и для их звериных глаз. Они, действительно, действовали столь слаженно, что не было никакого толкания. На берегу лежало несколько, средств передвижения по воде, которые, однако, нельзя было назвать ни лодками, ни плотами. Это были ракушки, огромных моллюсков, которые жили не в этой пещере, но много ниже по течению этой леденящей реки, в глубинных подгорных озерах. Уже не никто не помнил, как эти ракушки, по три метра каждая, были доставлены к этому месту изначально, но именно ими пользовались «мохнатые», когда выходили на рыбную ловлю. Створки каждой ракушки легко раскрывались, внутрь залезало два-три рыболова, затем — ракушка надежно захлопывалась; и влекомая стремительным течением проносила их через опасную горловину. После же окончания ловли, они гребли до пещеры с мшистыми стенами, а там, перед самой горловиной вылезали, и протаскивали и ракушки, через лаз в стене, который выводил их однако, под самым потолком этой пещеры, и приходилось и прыгать вниз, и, вместе с ракушками, грести до берега — как-либо усовершенствовать эту систему они не догадались…