Я допустил серьёзную врачебную ошибку, я был молод и не сориентировался сразу, в результате чего в моих руках оказался умирающий по моей вине младенец: если бы не та злосчастная пуповина, девочка бы смогла выжить несмотря на своё слабое сердце, но судьба распорядилась иначе. Когда я понёс умирающего младенца в инкубатор, я проходил мимо детской палаты, за стеклянным окном которой уже лежал младенец, пятью минутами ранее принятый Раймондом Пайком у другой роженицы. Это тоже была девочка, абсолютно здоровая, крепкая и розовая, совершенно не походящая на тот посиневший комочек, который я нёс в своих руках. Раймод с Робертой были моими друзьями, они так сильно грезили об этом родительстве… Я произвёл подмену даже не задумываясь о последствиях… В итоге никто так и не заметил подтасовки: в ту ночь вместе со мной роды Роберты вела пара молодых и малоопытных медсестёр, которые через несколько лет вовсе уехали из Роара. Мне повезло: никто не увидел ни момента моей ошибки с пуповиной, ни моего присутствия в палате новорождённых младенцев. Я переживал, что родители что-то заподозрят, но они ничего не заметили: обе девочки были темноволосыми и обе примерно одного размера. А сейчас я скажу вам, что следующую тайну я унесу с собой в могилу: я не расскажу о том, знал ли мой лучший друг Раймонд Пайк о подмене и был ли он инициатором этого преступления. Возможно, это он настоял на рокировке младенцев, а возможно я совершил это преступление самостоятельно, из-за боязни гнева со стороны талантливого акушера Пайка, который мог бы разоблачить врачебную ошибку, совершенную мной в отношении его новорождённой дочери, либо же я совершил эту подмену по причине дружеских чувств к своему коллеге и его жене… Я не расскажу, являлся ли человек, которого следователь Пейтон Пайк всю свою осознанную жизнь считала своим родным отцом, её личным вором, чтобы она всю оставшуюся ей жизнь мучилась этим вопросом. Это будет моей местью тебе за то, что ты, целеустремлённая дрянь, в результате разрушила мой брак, мою карьеру и всю мою жизнь! – он так яростно тыкал своим указательным пальцем в моём направлении, что я, наверное на волне шока, вдруг ухмыльнулась, сама не в силах объяснить себе свою реакцию.
…Он раскроил мою жизнь.
…Отобрал у меня детство, юность, семью, не меньше половины всего самого лучшего, что должно быть в жизни каждого человека.
…Отобрал мою историю.
…Осквернил мою правду.
…Из-за него я стала тем, кем стала…
…Он подменил не просто младенцев – он подменил целые жизни. Подменил почти всё…
В эти сокрушительные секунды внутри меня всё так дико болело, словно в мою душу вонзались раскалённые на открытом огне вязальные спицы. Мне было так невыносимо, невыносимо больно, что я… Я вдруг…
Не поверила ни единому сказанному этим мерзавцем слову.
Поэтому я ухмыльнулась. И моя ухмылка так сильно задела безумца, что он, поняв, что я не верю ни единому его слову, так сильно повысил голос, что не только перекричал разгневанный гул толпы, но лучше неспособного контролировать порядок судьи заставил всех заткнуться:
– Я докажу, что всё именно так и было, что ты не дочь Раймонда и Роберты Пайк! – вскричал он, словно ужаленный слепнем вепрь, при этом продолжая тыкать в мою сторону своим длинным пальцем. – Отдав здорового младенца, тебя, Пайкам, я положил другую девочку, приговорённую к смерти, в колыбель, в которой должна была лежать ты, девочка рождённая в ту ночь у семейной пары Говарда и Деборы Холт! Это легко проверить сделав банальный тест ДНК! Это легко доказать прямо здесь и сейчас! Ты ведь подходишь по возрасту к младенцам, значащимся под номером один в перечне моих жертв, судьбу которых ты так стремилась разгадать! Попробуй мне не поверить после этого, самоуверенная стерва!
Одновременно с тем, как я вскочила на ноги и Арнольд схватил меня за плечи, в успешной попытке удержать меня от физического ответа на психологическое давление, зал буквально взорвался от шоковой эйфории. Бомба Ламберта сработала. Шоу состоялось.
Эту историю не забудут.
Со своего места вскочила не только я – вскочила ещё и какая-то женщина, располагавшаяся в левой части зала. В следующую секунду в этой женщине я без труда узнала миссис Холт, мать Астрид и Терезы Холт. Я так и не поняла, отчего именно она так страшно-пронзительно-громко вскрикнула: оттого ли, что испугалась моей безуспешной, благодаря скоростным действиям Рида, попытки врезать Ламберту по физиономии, или оттого, что поверила в весь этот бред. Как только вопль миссис Холт пронзил всё пространство зала, Рене Ламберт, сидящая в первом ряду, ровно перед семейством Холт, рухнула в обморок. К обомлевшей мгновенно ринулись Пенелопа Темплтон и другие её родственники. Сидящие позади нас с Ридом люди, в компании с беременной Тарой Стюарт, бросились прямиком на Ламберта, из-за чего охранники начали оттеснять этого мерзавца в сторону бокового выхода, стремясь защитить его от линчевания… Начавшийся хаос вскоре привёл к давке – слетевшие с катушек удары молотка судьи никто больше не слышал.
Суд был официально скомпрометирован и сорван.
С трудом прорываясь через сошедшую с ума толпу, уже спустя несколько секунд потеряв Арнольда где-то позади себя, я в совершенном, но каком-то сосредоточенном замешательстве, наконец смогла вырваться из зала суда и оказаться в коридоре. Я не сразу заметила их: отец и мать семейства Холт, Астрид, Маршалл, Грир с Грацией, Тереза с Байроном Крайтоном и ещё несколько неизвестных мне лиц – все они уже стояли справа от выхода из зала суда и напряжённо ждали кого-то. Я почти сразу поняла, что они ожидают меня. Выход был справа – мне необходимо было направо…
Поспешно отведя взгляд от Холтов, даже несмотря на то, что поняла, что все они увидели, что я заметила их, я быстрым шагом направилась налево – в противоположную им сторону.
Глава 67.
Астрид Бардшо.
1 ноября – 22:00.
День был сумасшедшим. Хотя суд и был скомпрометирован, назначение о проведении ДНК-экспертизы было в этот же день официально сформировано и выдано пострадавшим сторонам в виде обязывающего документа. Экспертиза должна была состояться ровно в два часа дня. Мы все пришли в назначенное место в назначенный час. Пейтон не пришла.
Родители весь день провели под действием мощных успокоительных, но качели их эмоционального состояния всё равно раскачивались слишком рьяно: то они радовались обретению давно похороненной ими дочери, то сокрушались о постигшем семью горе.
Наша семья потеряла тридцать пять лет. Мой отец, моя мать, я,
