от горя пинфин встретил его на пороге: пропала его подруга.
Пропала так, как и раньше пропадали здешние обитатели: была где-то рядом, за спиной, он через некоторое время обернулся – никого нет. И ни всплеска, ни шороха.
«Может, ушла вниз, к озеру? Уснула по дороге? Небольшое черное тельце, свернувшееся в плюшевый клубок, легко затеряется на холмистом склоне…» – «Нет. Вся небольшая колония пинфинов, полюгалы и рыбьи пузыри (а это еще кто?) спустились до самого озера, но ее нет ни на кубических уступах, ни в башне, ни за насыпью, ни в воде – полюгалы ныряли…»
Тарумов выпил залпом три полных «грейпфрута» – живая вода сработала, словно он выпил старого доброго коньяка. Ощутив прилив бодрости, он встряхнулся и бросился обшаривать окрестности пещер. Не может быть, чтобы никакого следа. Не может быть. Но ведь было уже. И сколько раз. Значит – может. Значит, они все-таки во власти холоднокровных выползней, к которым гуманоидная логика неприменима. Он искал, но знал уже, что это бессмысленно, потому что маленького кроткого существа с печальными пепельными глазами нет ни на склоне, ни в озере, ни за насыпью…
За насыпью?!
Он скатился вниз, к пещере, не веря своим ушам, не веря своей памяти.
«Ты был за насыпью?» – «Да, но там ничего нет. Там нет пещер. Там нет камней. Искать негде. Там нет даже плодов в траве, и полюгалы туда больше не заглядывают». – «Значит, и они там были?» – «Когда-то… да». – «Жди меня!»
Он мчался вниз по склону, как не бегал здесь еще ни разу. Травяные кочки упруго отталкивали его, словно легкие подкидные доски. Проверить, проверить немедленно – неужели запретный барьер снят? Неужели дорога к кораблям открыта?
Еще на бегу высмотрел луночки, расчищенные им в прошлый раз на мохнатом боку насыпи, с разбегу взлетел наверх…
Как бы не так. Липкий зеленый кулак деловито сшиб его прямо в пожелтелый стожок, припасенный давно и так кстати…
Когда он пришел в себя, не хотелось ни отмываться, ни шевелиться вообще. Кажется, эти земноводные добились своего – выколотили из него всю волю, всю способность к сопротивлению. У него не было к ним предвзятой атавистической неприязни – отголоска тех незапамятных времен, когда босоногий человек на лесной тропе бессознательно шарахался от ядовитой твари. В детстве он даже любил возиться с лягушатами, жабами и особенно ужами, и они нагуливали себе подкожный жирок на дармовых кормах в его великолепном самодельном террариуме. А однажды отец даже взял его (потихоньку от мамы, разумеется) в настоящий серпентарий. В загон их, естественно, не пустили, но через толстые стекла, вмазанные в кладку стен, он досыта нагляделся на медлительных и с виду таких же ручных, как и его ужи, щитомордников и гюрз. А потом ему дали погладить великолепного золотоглазого полоза – беспокойное создание, постоянно мятущееся по загону в поисках лазейки. Уникальное свободолюбие этого существа стало для него роковым: он попал в неволю именно благодаря ему и обречен был служить своеобразным индикатором целостности и непроницаемости вольера. Как только эта огромная, почти трехметровая черная змея исчезала из поля зрения серпентологов – значит надо было немедленно искать и заделывать лазейку. При любой, самой минимальной возможности бежать этот субъект удирал первым.
И попадался – следили практически за ним одним, бедолагой…
За ним одним.
За ним.
Створки детских воспоминаний медленно закрылись, чтобы дать место горестному осознанию настоящего. Мир мудрых, прекрасных ужей… Он исчезал, осыпался вместе с шелухой внешних, поверхностных ассоциаций.
Ведь это он, и только он, был ужом, золотоглазым змеем-полозом, бессильно бьющимся головой о стены этого гигантского террариума. Это за ним неусыпно следило мертвое око озерного стража – за ним, человеком, самым свободолюбивым существом Вселенной, за уникальным индикатором возможности побега…
И тогда одновременно с сознанием собственной роли в этом мире перед Тарумовым естественно возник единственный выход.
* * *
«…а старт будет тяжелым, уходить надо будет на пределе. – Он не хотел их пугать и скорее занижал реальную опасность, а старт должен был быть чудовищным, неизвестно еще, все ли выдержат. – Нужно только оторваться от поверхности, а там каких-нибудь сорок тысяч метров – и в подпространство, вам ведь не требуется точного выхода из него. Где ни вынырнете – все равно ваш сигнал бедствия экстренно ретранслируют на Землю. Висите себе между звезд, отдыхайте, помощь сама вас найдет…»
«Нет», – сказали пинфины.
«Нет», – повторили за ними и полюгалы, и «рыбьи пузыри», дышавшие всем телом, и инфраки с неподвижно-напряженными зрячими лицами, и зеркальные сосредоточенные близнецы, о самоуглубленном существовании которых Сергей до сих пор и не подозревал.
Он кричал на них, он издевался над ними, он готов был побить их, связать травяными веревками и таким вот безвольным, тупым косяком гнать их до самого звездолета… Он-то на все был готов, одна беда – дойти до корабля они должны были без него.
Он продолжал убеждать, он рисовал им на стенах пещеры сказочные картины Земли – горы, облака… Теперь он уже не старался убедить их – он просто ждал.
И вот он услышал, даже нет – почувствовал, как снизу, из лабиринта тинных холмов, появился его пинфин.
«Ты дошел?» – «Да». – «И вошел внутрь?» – «Да». – «Ее нет и там?» – «Нет». Об этом не нужно было уже спрашивать.
«Ты пробовал запустить двигатели?» – «Да. Но это никому не нужно». – «Это нужно тебе, потому что у тебя единственный шанс – привести помощь с Земли!» – «Бесполезно…»
Бесполезно!
Как он сейчас ненавидел их – беззащитных, кротких, слабых…
Бесполезно!
Ну нет, это вам так не сойдет, я научу вас свободу любить, младшие мои братья по разуму, так вас и так…
«Переводи. Переводи им всем, и поточнее: огонь спустится с гор, и смрад затопит долину. Спасение – там, за насыпью. Перевел? Все поняли? А теперь пошли вниз, к озеру. До ворот по одному, а дальше к кораблям поведешь всех ты. Дорогу знаешь».
Он двинулся вниз, привычно задирая ноги по-журавлиному, чтобы не путаться в осточертевшей тине. Оглянулся – никто так и не пошел за ним. Сергей недобро усмехнулся, вытащил из-за пояса перчатки и принялся на ходу драть длинные влажные пучки.
Он шел медленно, медленнее обычного – плел что-то вроде каната. Пока добрел до башни-туры, сплел изрядно, метра три. Не начало бы сохнуть раньше времени. Поторапливаться надо.
Он ускорил шаг. За бурую замшелую решетку только глянул искоса, но даже не задержал шаг. Влетел в регуляторный зал – все знакомо, опробовано, и слава богу. Этот верньер –
