и нет? В конце концов…
— Это мир иллюзий.
— Не уверена. Смотри.
Легкое прикосновение. И… боль.
— Ты мне щеку разодрала, — Винченцо посмотрел на руки. Кровь была неестественно-яркой.
— Да. И ты почувствовал боль, верно? А значит, это не сон.
— Мир духов?
— Карраго еще тот засранец, но он неплохо учит. Когда хочет действительно учить… теперь я понимаю… многое понимаю. И только одно интересно, отец знал? Или и вправду думал, что меня так… воспитывают? Хотя… наверное, о чем-то догадывался. Должен был. Но решил, как обычно, что я справлюсь. Или нет. Это ведь не так важно… в любом случае все будет на пользу рода. Так вот… Карраго сказал, что одни болезни у разных народов называют по-разному. И не потому, что кто-то глупый… нет… просто…
— Разные языки?
Кровь с пальцев впиталась в кожу.
— И понимание. Я… вижу нарушение энергетической структуры, дестабилизацию… а кто-то другой — злых духов, которые тянут из больного силы. Разницы нет, как назвать. И это место… мир древних, мир духов… это ведь не важно. Важно, что в этом мире я многое могу.
Она подула и туман, повинуясь дыханию её или же молчаливому приказу, потянулся к Миаре. А потом вдруг стал…
Местом?
Окном в место?
— Идем? — она протянула руку. — Это не страшно. Я знаю, как нас вернуть.
— Ты уже…
— Конечно, глупый наивный братец. Я уже ходила. Я даже научилась их вызывать. Здесь столько всего спрятано! Ты не представляешь!
Винченцо действительно не представлял.
Шаг.
И… солнце. Трава зеленая. Кусты какие-то… место? Что это за место? Запах цветов. Бабочки опять же порхают. Бабочки слетаются к Миаре, садятся на волосы её, на руки.
Мгновенье, и вся она оказывается облеплена бабочками.
— Могу на птичек поменять, — она поднимает руки, и бабочки взлетают.
Треклятая темная туча из бабочек.
— Не надо, — Винченцо представил вместо бабочек птиц и содрогнулся. Ну его… — Что это за место?
— Я его создала! — сказала Миара с гордостью. — Я тут могу создавать… смотри!
Взмах руки и вырастает дерево. Массивное такое, приземистое с разлапистой кроной.
— Видишь?
— Вижу, — Винченцо подошел к дереву и потрогал. Наощупь оно казалось вполне материальным. Под пальцами была плотная слегка влажноватая кора. И трещинки в ней имелись, и даже налет лишайника, в эти трещины забившийся.
Наверное, если присмотреться, он и комаров с мошками увидит. Или кто там в деревьях водится.
— А еще вот…
С ветки упали качели, на которые Миара села и, оттолкнувшись ногой, капризно потребовала:
— Покатай…
Цепь даже чуть поскрипывала. И краска на нее легла неровно, и ощущение возникло, что качели эти были здесь всегда. Винченцо толкнул раз и другой…
— Я поняла, что он хотел сказать! — Миара вытянула ноги, и платье на ней сменилось другим, каким-то полупрозрачным, летящим. — Про игру! Про то, что можно стать, кем хочешь… и играть.
— Это все не настоящее.
— Это выглядит, как настоящее!
— Нет, — Винченцо поймал ощущение. — Точнее именно в этом и проблема, оно выглядит, как настоящее, только… не совсем. Извини. Я никогда не умел объяснить толком. Это как будто…
Цепь уже ощущалась гладкой, да и запах цветов поблек, правда, стоило подумать, и он сразу усилился, сделавшись резче, неприятней.
— Ты ведь пробовала зелье? Туманное?
Прикушенная губа.
— А ты когда успел? — вопрос, который раньше Миара бы не задала.
— Успел… мы все в свое время, думаю… помнишь, с зельем мир становится лучше? Много-много лучше. Ярче. Нарядней. И такой веселый… прям как этот.
— Только зелье вызывает привыкание.
— А это место — нет?
— Ты не понимаешь! — она спрыгнула, и качели исчезли, как и дерево, и треклятые бабочки, все еще порхавшие вокруг. Но хотя бы садиться на Винченцо они не рисковали. — Это… это все не имеет значения! Знаешь, почему? Потому что здесь — безопасно! Это единственное место, в котором безопасно… потому что оно целиком и полностью принадлежит мне!
— Душе, — возразил Винченцо. — А тело твое? Что будет с ним? И что станет с твоей душой, если тело умрет там? Ты не знаешь? И я не знаю. И никто, думаю, тоже не знает.
Упрямо сжатые губы.
— Здесь хорошо, я не спорю… и ты действительно можешь сделать, если не все, то многое… этот мир принадлежит тебе. Личный. Собственный. В пользование.
— Не он один.
— Не он, пусть так, — Винченцо протянул руку. — Пойдем.
— Куда?
— Исследовать… или ты дальше не заглядывала? Что там, за полем? Лес?
— Не знаю. Я еще не придумала. Но я могу сделать город! И людей… точнее… они будут похожи на людей, но… проще, что ли… такие глупые! Я уже пыталась!
И спрашивать не стоит, когда она только успела.
Успела.
— Потому что они не люди, — Винченцо окончательно все понял. — Смотри… ты можешь создать бабочек, которые послушны тебе. Птичек. Рыбок. Не знаю… зеленых гусениц?
— Зачем мне гусеницы?
— И город, и людей… только все они будут вести себя одинаково. Потому что они — ненастоящие. Если даже эта трава… дерево вон. Весь лес, если даже они выглядят настоящими, то еще не значит, что они таковыми являются! И это все вокруг… — он развел руки, повернулся. — Все оно — иллюзия. Совершенная. Настолько, что… дух захватывает. Но от этого она не перестает быть иллюзией. И привыкнуть к ней можно… и мир делать ярче, без дурмана и зелья, только…
— Иллюзией останется?
— Да.
— А Древние?
— Что?
— Древние же зачем-то это все сделали… то, что создает миры и иллюзии. Ради игры, да?
— Может. Или все сложнее… что бы создал Алеф?
— Лабораторию, — слабо улыбнулась Миара. — А старшенький наш — собственную башню. Неприступную-неприступную. И войска големов. Еще жен идеальных.
Винченцо фыркнул.
— Причем интеллект птичек у этих жен скорее был бы достоинством… но да… — она задумалась и, наклонившись, коснулась травы. — Только… он бы всегда побеждал. Всегда и всех. А у Алефа получалось бы подтвердить самую безумную теорию. Или не одну её? Все его опыты, все проекты… у него все бы получалось именно так, как задумано. Только ведь не по-настоящему.
— Именно.
— Думаешь…
— Думаю, какие-то исследования
