Сколько еще таких мелких ошибок с большими последствиями сделано по всей стране, всей армии, с тоской подумал Иван. Не по злому умыслу, а просто потому, что нельзя предвидеть все и быть заранее готовым ко всему. И не приведет ли их совокупность к той самой соломинке из притчи о верблюде?..
— Посмотрите сами, — коренастый комполка указал на север, в направлении прерванного маршрута колонны, затем перевел руку на запад. Там, на расстоянии километров тридцати — ночью определить было трудно — словно крутился странный смерч, огромная воронка, невидимая сама по себе, но пронизываемая красным свечением, которое обрисовывало ее форму лохматыми щупальцами. В том месте, куда упиралось основание смерча, разливалось красно-белое свечение, какое можно увидеть в домне, полной расплавленного металла — что туда ни брось, все испарится, еще до того, как коснется поверхности. Поднимись Иван выше, он мог бы увидеть множество мелких кострищ, рассыпавшихся в виде неправильного эллипса вокруг «белой» зоны — это горела трава, кустарник, попавшие под тепловой удар здания, техника. Но Терентьев видел только мутно-желтый пляшущий свет, исходивший словно от самой земли.
— Мы все понимаем, — даже с какой-то участливостью сказал кто-то в стороне, с нашивками работника дорожно-ремонтной службы. — Плохо там нашим приходится… Но дорога слишком тяжкая.
Как будто иллюстрируя его слова, начался очередной артобстрел дороги. Снаряды ложились со строгой периодичностью, по пять-семь в залпе, рассыпаясь в воздухе огненным дождем фосфорных капель или мелкой шрапнели. До головы колонны обстрел не доставал и на опытный взгляд бил скорее по психике, представляя не слишком значимую опасность для тяжелых большегрузов. Но выглядело очень впечатляюще.
— Надо отступать, — с уверенностью, словно успокаивая кого-то, сказал командир автополка. — Того и гляди, скоро жахнут новым атомом, или прорвутся оттуда, — он махнул в сторону недалекого «гриба». — Только машины и груз зря потеряем. Отступим, закрепимся по-новой.
— Некуда отступать, — машинально ответил Иван, лихорадочно перебирая возможные действия. По всему выходило, что пугать, взывать к совести — бесполезно. Это не взрыв эмоций, а продуманный отказ, под который даже подвели некую идеологическую основу. Дескать, не просто занимаемся саботажем, а на пользу общему делу.
— Ну как же некуда? Даже не в России еще, — удивился командир.
— Не пойдем, — подытожил ремонтник. — Чтобы вы ни говорили, господин инспектор, все равно не пойдем. Один вред и опасность будет.
За спиной Ивана стоял броневик, а в броневике был готовый к стрельбе пулемет. Одно движение, и стрелок откроет огонь. Но будет ли толк?.. Даже если запуганные дорожники не откроют ответный огонь из тех же зениток, которые за несколько секунд превратят броневик в решето… Чтобы восстановить дисциплину и погнать конвой дальше, понадобится время, много времени. Кто-то кинется наутек, кто-то просто бросит машину. Движение окончательно станет, а этого нельзя допустить ни в коем случае.
— Есть куда отступать, говоришь? — инспектор сделал последнюю попытку воззвать к здравому смыслу. — Немцы думали так же. И Германского Союза больше нет. Французы думали. Франции больше нет. Как далеко готов отступать ты?
Он медленно обвел взглядом окруживших дорожников. Те молчали, сомкнувшись непроницаемой стеной глухого, враждебного отторжения. Одинаковые лица, серые и невыразительные в пляшущем огне вспышек и пожаров, одинаковая печать страха и решимости на каждом. Страх одновременно придал им твердости в намерении избежать опасности сейчас, и отшиб рассудок настолько, что вопрос «а что будет дальше» отсекался сразу.
Иван буквально кожей почувствовал, как сжались пальцы на гашетках пулеметчика в башне броневика. Шагнуть в сторону, пригнуться, одновременно командуя «огонь!». И будь, что будет…
— Сами бы туда пошли… а то хорошо из тылов и задов командовать… — проворчал кто-то из тени, отбрасываемой высокой кабиной ближайшего тяжеловоза.
Иван усмехнулся, горько, скверно, скаля зубы в безрадостной улыбке.
— Я — пойду, — четко, ясно произнес он. — И мне не придется объяснять моей убиваемой семье, почему я бежал и бросил товарищей в беде. Почему допустил врага к своему порогу. А вы — трусливые зассанцы — бегите. И ждите трибунала, который вас даже судить не станет, сразу вызовет расстрельную команду.
И он пошел по дороге.
— А мы? — растерянно донеслось вслед с какой-то детской обидой.
— А вам пусть будет стыдно, — бросил через плечо Терентьев.
— Вы куда, инспе… вашбродь! — позвал кто-то с бесконечным недоумением.
— Туда, куда зассанцы не ходят. Там место только людям, — ответил инспектор.
Идти оказалось не то, чтобы тяжело, скорее нудно-утомительно. Дорога была в скверном состоянии, приходилось высоко поднимать ноги, чтобы не споткнуться. Иван снова безрадостно улыбнулся, на этот раз архаичному и забавному «вашбродию». Вот уж воистину забавно — на старости лет, после долгой службы в советском государстве, слышать в свой адрес «господин» и даже «вашбродь».
Очередной огненный цветок рассыпался безобидным на вид фейерверком впереди-справа. В нос ударил острый, непередаваемый запах фосфора, смешанный с уже привычной вонью сгоревшей пластмассы и газойля. Иван мерно шагал, без лишней спешки, сохраняя достоинство, но при этом не задерживаясь. Это единственное, что ему оставалось — постараться увлечь собственным примером. Обстрел усилился, снаряды рвались один за другим. Одни далеко и совсем не страшно, другие — опасно близко к дороге. В воздухе визжал металл осколков и шариков шрапнели, впрочем, их было маловато, все-таки плотность обстрела оставляла желать лучшего.
Шаг за шагом… Вперед, только вперед. Иван не оглядывался, понимая, что лишь непоколебимая уверенность, то, что здесь назвали «харизматической силой» может победить чужой страх. А сильные люди не оглядываются, чтобы посмотреть — идет ли кто-нибудь за ними.
Он посмотрел вверх, в небо, начинающее сереть, на ходу незаметным движением проверил, на месте ли противогазная маска. Иван обошел большое пятно, курящееся вонючим дымом — след фосфорной бомбочки. Зажигательная смесь уже прогорела, но ступать на раскаленную поверхность не хотелось даже в сапоге на толстой подошве. Жесткая стоячая ткань комбинезона шуршала и поскрипывала при каждом движении.
«Скерлы-скерлы, костяная нога…» — от этого скрипа вспомнился обрывок из сказки, которую он слышал в далеком детстве и давно забыл. Вновь завыли приближающиеся снаряды, невидимые в темноте. Серия взрывов прогремела совсем в стороне. Терентьев вдохнул поглубже, выравнивая дыхание, чуть сбитое в меру быстрой ходьбой и тут же сбился с шага, едва не упав. Он захлебнулся на вдохе — что-то острое быстро и глубоко кольнуло под ложечку, разбежалось по диафрагме острой болью. Осколок пробил комбинезон и нейлоновую поддевку, глубоко уйдя в тело.
Глава 26
Каждый шаг давался с боем. Ноги почти не слушались, они онемели, превратившись в две колоды, которые приходилось переставлять движением всего корпуса. В животе пульсировала огненная точка, словно уголек, разгоравшийся все сильнее.
— «Больно, как же мне больно…»
Останавливаться было нельзя, даже задерживаться, сбиваться с шага — нельзя. Но с каждой секундой идти становилось все труднее. Поле зрения сузилось до узкого тоннеля, в котором хаотично мелькали куски асфальта, пятна копоти, дымящиеся на холодном утреннем воздухе железные обломки. Все остальное заволокло багровым туманом. В ушах шумело, биение сердца отдавалось в барабанных перепонках гулкими неритмичными ударами. Иван задыхался, дыша мелко и часто, стоило вдохнуть чуть поглубже, и засевший в животе уголек превращался в костер, сжигающий внутренности.
— «Я не могу… больше не могу…»
Кровь не проникала через ткань, наружу не выступило ни капли, но жаркая сырость расползалась по животу и ногам, хлюпала в левом сапоге.
— Я больше не могу, — выдохнул Иван, пытаясь расстегнуть комбинезон, чтобы вдохнуть больше воздуха. Ослабевшие пальцы беспомощно скользили по гладкой жесткой ткани. Нейлоновая поддевка лежала на плечах, как тесный, тяжелый, сделанный не по мерке рыцарский панцирь.
— Можешь, — сказал кто-то, идущий чуть в стороне. Голос показался знакомым, очень знакомым…
— Ты кто? — прохрипел Терентьев, продолжая механически передвигать тяжелые ноги.
— Ты сможешь, — игнорируя вопрос повторил невысокий, но очень широкий в плечах краснолицый человек, приглаживая раннюю лысину. — Иначе зачем мы с тобой столько возились?
— Тебя нет… я брежу… кровопотеря… — пробормотал себе под нос Иван. — Ты умер два года назад.
