Она вложила в его пальцы ледяную, совершенно деревянную ладонь. Тихо и послушно, как ребенок.
И они пошли прочь. Не оборачиваясь и не глядя друг на друга.
А потом за их спинами еле слышно колыхнулся лес, и Игар все-таки обернулся.
Тиар стояла на коленях. Перед ней, на расстоянии вытянутой руки, под покровом пляшущей тени стоял тот.
Илаза, обернувшаяся тоже, глухо застонала, зажимая себе рот ладонью.
Глаза. Непонятно, как с такого расстояния, в неверном танце теней возможно было разглядеть его глаза — но Игар разглядел.
Или ему померещилось?
Эти глаза не могли принадлежать человеку — но вот взгляд…
Во взгляде было вполне человеческое, но непонятное Игару чувство.
Миновало несколько длинных мгновений.
А потом все силы Игаровой души рванулись к Тиар, желая спасти ее — либо разделить с ней ее судьбу; она обернулась. Лицо ее было сосредоточенным, как во время трудных родов. Как той ночью, когда Игар впервые увидел ее.
Кажется, он больше никогда ее не увидит.
* * *
— Союз, скрепленный, на Алтаре, незыблем, — глухо сказала Илаза.
Они стояли на опушке леса. Дорога к людям, заброшенная, мокрая от росы, от обочины до обочины была затянута туманом, и колючие кусты, стоявшие по сторонам, как стражи, казались гротескными черными статуями.
— Куда ты пойдешь? — спросил Игар, глядя в сторону.
Илаза коротко вздохнула:
— К матери… Я пойду к матери, Игар. В конце концов… — она хотела что-то добавить, но осеклась и замолчала. Носком башмака поддела кустик желтеющей травы; печально улыбнулась:
— Может быть, когда-нибудь?..
— Да, — сказал он быстро. — Конечно. Когда-нибудь, когда все это забудется…
Илаза отвела глаза:
— Дорого бы я заплатила, чтобы… забыть… Но не выйдет, как ты думаешь, Игар?
— Не выйдет, — подтвердил он тихо. — И у меня тоже.
Илаза поддела травяной кустик еще раз, так, что он накренился, задрав белесые корни и обнажая черную, рыхлую землю под собой.
— Жалко… Но… но ведь надо на что-то надеяться? Да?
— Да… Смотри!
Оба задрали головы, всматриваясь в небо над лесом. Озаренная восходящим солнцем, там парила, раскинув крылья, огромная белая птица.
Эта птица смогла бы, наверное, накрыть собой поселок; двое, глядевшие в небо, различали каждое перышко в хвосте, каждый изгиб изящной шеи, и, кажется, даже внимательный взгляд…
Небесная птица, сложившаяся из утренних облаков, дрогнула — и растаяла под порывами ветра. Распалась туманными хлопьями.
Оба молчали. Игар, стиснув зубы, чувствовал, как липкая тяжесть, сдавившая грудь так давно, что он забыл и мыслить себя свободным — как эта давящая тяжесть отступает. Уходит, оставляя после себя хрупкий, измученный покой.
* * *
Девочка стояла среди большого леса, и глаза ее казались черными от непомерно расширенных зрачков.
А рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки, стоял он.
Девочка много лет жила в обличье взрослой и умудренной жизнью женщины, а он — он жил в обличье…
…о котором лучше не говорить. На которое страшно смотреть — но она смотрела, и по взрослому ее лицу текли, обгоняя друг друга, слезы.
Перед ними лежала река — широкая и мелкая, девочке по колено. На дне смутно белели мелкие камушки — а посреди потока лежал еще один, огромный и плоский, выступающий над водой, будто жертвенный стол. Не зря люди давным-давно прозвали его Алтарем.
Рассвет над рекой набирал силу, и, присмотревшись, можно было разглядеть на плоском камне пеньки прогоревших свечей. Два, три, четыре…
— Тиар.
И тогда девочка обернула к нему мокрое, измененное временем, почти испуганное и почти счастливое лицо.
Святая Птица, помоги им.
БАСТАРД
Повесть
ПРОЛОГ
Темной холодной ночью двое стояли на крепостной стене, и длинным и страшным было их ожидание.
— Изготовились ли воины? — спросил тот, что носил на седой голове четырехзубый княжий венец. — Заряжены ли катапульты, и кипит ли смола?
Лучники замерли у бойниц, и готовы были катапульты, и смола пузырилась в черных чанах.
— Что ты там видишь? — спросил венценосный у стоящего рядом, ибо тот обладал силою видеть в темноте, и на сто верст вперед, и на десять локтей под землей.
— Вижу, — ответствовал тот, — вижу бесчисленные отряды, и сталь полыхает при свете факелов, и ведет их твой сын.
Венценосный расхохотался:
— Скорее земля расколется, как гнилой орех, нежели он доберется до наших стен!
А ветер выл, и от каждого факела тянулась черная лента дыма.
— Что ты видишь теперь? — снова спросил князь.
— Вижу, как дети мои, ловушки, сокрытые в земле, жадными пастями хватают воинов, пожирают их вместе с панцирями, и крик и стон поднимаются над лесом. Половина войска погибла, но твой сын уцелел.
— Скорее небо свернется в свиток, нежели он возьмет замок! — рассмеялся князь.
А ночь ревела, и неслись по небу обрывки туч, и далеко еще было до рассвета.
— Скажи мне, что ты видишь сейчас? — спросил венценосный, и ветер вздыбил его седые волосы.
— Вижу, — тихо сказал стоящий рядом, — как бьются с войском змеи и хищные птицы, как падают наши враги, но другие ступают по их трупам. Вижу море их факелов; вижу рты, разинутые в боевом кличе. Вот дети мои, алчные желтые марева, убивают их целыми отрядами, но твой сын уцелел, за ним следуют те, кто остался в живых!
Князь воздел кулаки к небу:
— Скорее леса прорастут корнями вверх, скорее реки взовьются на дыбы, скорее мать пожрет младенца, чем он получит венец!
И вот уже все, кто был на стене, увидели огни факелов и блеск стали.
— Что ты видишь теперь?! — яростно воскликнул князь, но собеседник не ответил — из середины лба его торчала стрела.
И тогда закричал князь, призывая к бою, и эхом отозвались его воины, а те, что пришли с огнями, двинулись на приступ.
Железные крюки впивались в камень, как хищные когти впиваются в плоть. Ручьями дымилась кровь, и потоками лилась горячая смола. И отступили от стен те, что пришли, и велики были их потери. Победно вскричал князь — но кинжал вонзился ему в спину, потому что сын его тайно проник в замок через подземную нору.
И упал князь, и скатился венец с его головы, и множество рук потянулось к венцу — но коснувшиеся его умирали на месте. И закричал княжий сын, и голос его раскатился, подобно грому:
— Княжья кровь в моих жилах! Наследство — только наследнику!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
