словно сажа из трубы, на угрожающее нагромождение ящиков, полок, чемоданов, грубо отесанных упаковочных клетей, резных конторок. В дальнем конце возвышается около дюжины ящиков из-под апельсинов, замерших в напряженном внимании, словно геометрические привидения. Поверх строя массивных предметов, как младшие и более непоседливые духи, разбросаны мелкие вещи, вроде мишки, которого заметила Вив… рухлядь пятидесятилетней давности, от трехколесных велосипедов до тамбуринов, от портняжных манекенов до квадратных кадок, куклы, сапоги, книги, елочные игрушки… ты теряешь время… и все покрыто пылью и мышиным пометом.
— Да уж, — шепчу я, — чашкой чаю и книгой здесь, пожалуй, не обойтись: я бы предпочел нож и винтовку, а может, и рацию для вызова подкрепления на случай бунта.
— Рацию — наверняка.
— Наверняка.
«Когда все будет позади, — говорю я себе, — ты проклянешь себя за то, что впустую потратил столько времени…»
— Потому что кое-кто из здешних обитателей выглядит очень неспокойно, и от них можно ожидать чего угодно. — Я поддаю чучело совы, и из него доносится громкий писк, вслед за которым из перьев выскакивает коричневая мышка, тут же исчезающая за японскими фонариками. — Видела? Очень неспокойно.
«Когда ты останешься один, какие только проклятия ты не обрушишь на свою голову за то, что не воспользовался случаем».
Вив подходит к окну и сквозь паутину смотрит наружу.
— Как жаль, что здесь нет комнаты… в смысле жилой… Отсюда так хорошо все видно. Гараж на той стороне, и дорогу, и все-все.
— Прекрасный вид.
Я стою так близко, что даже чувствую запах ее влажных волос — вперед! сделай что-нибудь! ну хотя бы попытайся! — но мои хорошо воспитанные руки остаются в карманах. Между нами растет стена протокола и бездействия — она не станет ее разрушать, а я это сделать не могу.
— Этот полис… как ты думаешь, где он может быть?
— О Господи, в такой свалке его нелегко будет найти, — весело отвечает она. — Давай так: ты начинай с той стороны, а я — с этой, и будем копать, пока не дойдем до конца. Я помню, он был в коробке из-под ботинок, но Генри тут все время все переставлял…
И прежде чем мне удается предложить более интимный способ поисков, Вив исчезает в щели между ящиками, и мне ничего не остается, как последовать за ней. Идиот, по крайней мере язык у тебя еще не отнялся, ты же можешь говорить: давай объясни ей, что ты чувствуешь.
— Надеюсь… это ни от чего тебя не отвлекает?
— Меня? — с противоположной стороны. — Только от мытья посуды… а что?
— Просто мне не хотелось бы отвлекать тебя от чего-нибудь более существенного, чем копание тут со мной на чердаке.
— Но это ведь я тебя отвлекла, Ли. Помнишь, это ведь ты пошел за мной?
Я не отвечаю. Мои глаза вполне привыкли к полутьме, и в пыльных лучах я начинаю различать тропку, ведущую в угол с существенно меньшим количеством паутины. По ней я дохожу до старого бюро с полукруглой крышкой, на вид гораздо менее пыльной, чем все остальное. Я открываю бюро и вижу коробку из-под ботинок. Вместе с такой сентиментальной музейной коллекцией, что я чуть было не разражаюсь хохотом, однако он застревает у меня в горле, как рыбья кость.
Я собираюсь съязвить по поводу своей находки. Я намереваюсь позвать Вив, но, как во сне, лишаюсь голоса и снова чувствую ту пронзительную смесь восторга, трепета, ярости и вины, которую ощутил, когда впервые прильнул к отверстию в стене и не дыша впился в зрелище чужой жизни. Ибо я опять подсматриваю. И жизнь встает передо мной куда как более обнаженной, куда как ужасающе неприкрытой, чем худое, мускулистое тело, которое со стоном упало на мою мать в свете настольной лампы много лет тому назад…
Передо мной лежит аккуратный и страшный выводок… школьные танцевальные программки с приколотыми к ним почерневшими и осыпающимися гвоздиками, грамоты по литературе, собачьи ошейники, шарфы, долларовые банкноты с числами, записанными на лицах, — Рождество 1933 Джон, День Рождения 1935 Дед Стампер, День Рождения 1936 Дед Стампер, Рождество 1936 Дед Стампер, — прибитые к хлебной доске, на которой выжжено «Не Богом Единым». Тут же находится тощая коллекция марок, а в ювелирном ларце из-под ожерелья хранятся драгоценные, словно бриллианты, ракушки… в поильник воткнут флаг, рядом валяется лисий хвост, колоды карт, альбом Глена Миллера на 78 оборотов, окурок, вымазанный помадой, пивная банка, медальон, стакан, собачий жетон, фуражка и снимки, снимки, снимки…
В основном типично американские, как и флаг в поильнике. В пожелтевших конвертах лежат кипы фотографий, фотопортреты в стеклянных рамках, семейные снимки, на которых малышня строит рожи, выглядывая из-под ног стоящих напыщенных взрослых; снимки, обычно выбрасываемые через год, из разряда пять долларов за дюжину, с подписями, которыми обмениваются выпускники перед окончанием школы. Один из них я снял с полки: страстная шестнадцатилетняя школьница вывела поперек белого кашемира:
«Хахалю Хэнку. Божественному Хахалю, с надеждой, что он еще ухайдакает меня. Дори».
Другая надеялась, что он «в будущем будет любезнее с некоторыми заинтересованными лицами». Еще одна советовала, чтобы он «не увлекался, потому что все равно ничего не получит».
С меня было довольно, и я отшвырнул всю кипу… Школьные фотографии! Я даже представить себе не мог, чтобы мой брат был столь банален. Я уже собираюсь взять полисы и спуститься вниз, чтобы разобрать их при более ярком свете, как вдруг, перелистывая альбом с обложкой из тисненой кожи, замечаю в нем фотографию Вив. Она сидит рядом с маленьким очкастым мальчиком лет пяти-шести — верно, один из подрастающих Стамперов, — глядя на длинную тень фотографа, лежащую перед ней на траве. Юбка у Вив широко разложена, волосы раздувает ветер, и она от души смеется, вероятно какой-то шутке, сказанной умной мамашей, чтобы рассмешить серьезного мальчика.
Само по себе качество фотографии очень слабое — вероятно, сделана маленьким и дешевым фотоаппаратом, но с точки зрения освещения и расплывшегося фокуса она почти шедевр… поэтому, несмотря на все ее недостатки, я понимаю, почему она была увеличена. Вив на снимке не слишком напоминает ту, что можно видеть каждый день жарящей сосиски, борющейся с непослушной прядью, подметающей мусор или развешивающей белье над плитой в гостиной… но не это было важно; очарование фотографии заключалось в том, что она врасплох застигла существо, скрывающееся за жаркой сосисок или ведром с мусором. Смех, развевающиеся волосы, поворот головы — все мгновенно выражало то, на что
