О. Павел Морита с семьей прибыл с Сикоку. Послушавши его длинноглаголания, послал его к диакону Павлу Косуги, имеющему заменить его, рассказать о своей Церкви. С двенадцати часов до пяти он рассказывал! После этого хотел, по–видимому, повторить мне все, но я, послушав мало и поняв, к чему клонится, под благовидным предлогом уклонился от вод потопляющих.
Иоанн Оно (бывший Ямазаки), состоявший доселе, по окончании семинарского курса в Токио, в Иоцуя, попрощался, чтобы отправиться на самостоятельное место в Сиракава.
Илья Яманоуци, проведший опять бесполезно год, состоя катихизатором в Карацу, прибыл, чтобы быть здесь катихизатором в Ситая. Увидим, способен ли к церковной службе. Не скоро узнаешь человека. Вот человек, по–видимому, и благочестивый, и одушевленный желанием служить Церкви, и способный, и бойкий, — и при всех сих качествах — два года хоть бы на волос принес пользы! Напротив, в Карацу был вреден, разладив с тамошними верующими.
5/17 августа 1897. Вторник.
Барон Розен был с визитом. В пятьдесят лет и борода совсем седая, голова почти тоже; по отрывочным фразам и рассказам — жизнь не приносит ему счастье; семейная жизнь, кажется, особенно, хотя он не говорит и, конечно, никогда не скажет этого.
Последнюю половину всенощной пели так, что хоть бы и не пели, а читали; Львовский и лучшие тенора и басы ушли петь в Посольство; здесь же стали остальные большие и набравшиеся ученицы с М–me Львовской: сначала пищали еще порядочно, потом устали и разнили пренесносно; малочисленность молящихся еще более удручала. Ээ–х, где то святое вдохновение молитвы?
Проповедь говорил Мануил Китамура. Но бедный он! Жену любит, и она его любит, и двое детей уже у них, но живут розно: он здесь, она в Сендае у своего отца. Что за причина? Мать Мануила невзлюбила невестку и гонит ее, — не может жить с нею под одной кровлей. Злая свекровь — всесветное бедствие, и вот оно здесь в полной силе. Если существуют ведьмы на свете, то это именно злые свекрови. Мануил — человек вполне достойный, катихизатор ревностный, муж добрый, сын почтительный, — не достоин ли он счастья? И кто же отнимает у него счастье? Кто мучает, терзает его? Кто делает его, мужа и отца, печально одиноким вот уже три года? Собственная мать его! Кто же для него злее его матери? И не ведьма ли она поэтому? Уговаривать ее? Но человеческие слова истощены, ангельских — где взять? Впрочем, о. Семен Юкава и еще станет лить елей своих речей на ее каменное сердце; увидим, что воспоследует.
6/18 августа 1897. Среда.
Преображение Господне.
За Литургией рукоположены: Павел Косуги во иерея, Игнатий Като во диакона. Служили со мною шесть иереев. Пение, тоже четырехголосное, было довольно хорошо.
После Литургии, как обычно по поставлении иерея, чай для всех священно– и церковнослужащих.
После о. Павел Морита простился, чтобы отправиться вместе с о. Фаддеем в Маебаси, принять от него Церковь. Оттуда о. Морита с о. Титом Комацу посетит Церкви, чтобы принять их, — те, которые от о. Тита поступают к нему.
О. Павел Савабе, бывший главным в сослужении, пришел, говорит:
— Косуги на перевозку имущества нужно дать.
— Что ж, дадим ен пять или шесть, — этого довольно будет; от Миядзаки до Сикоку недалеко.
— Едва ли довольно. А сколько жалованья ему будет? Да и другим, ныне поставленным? Они еще не знают.
— По двадцать пять ен в месяц; все они семейные, с детьми, — всем одинаково.
— А! В таком случае нечего больше и говорить; этого достаточно и для перевозки вещей своими средствами.
Затем стал я говорить о. Павлу Савабе, что завтра, по дороге на станцую, о. Морита зайдет сюда и получит антиминс; так чтобы он в Маебаси в будущее воскресенье, непременно отслужил Литургию в испрошение благодати Божией на новое его служение — это послужит добрым началом добрых отношений к его новой пастве и так далее. Пусть о. Павел Савабе хорошенько растолкует и внушит это своему родственнику Морита (женатому на падчерице о. Савабе)… Вопреки моему ожиданию, о. Савабе разразился горячей репликой против своего родственника:
— Все бесполезно! Человек совсем не из тех, какие прежде поступали на службу Церкви! Не уживется долго и здесь, как не ужился на Сикоку. Здоровье не позволило ему служить на Сикоку? Жалкая отговорка! Тем более, что сам же и портит свое здоровье! Грудь болит? А любит вино зачем? Пищеварение плохо? А ест не в меру зачем?! Даже у своего ребенка отнимает, чтобы самому съесть, — и так далее.
Когда в Пятом часу я распоряжался некоторыми работами в Семинарии, нашел меня русский гость, барон Винкен, привезший поклон от молодого Куломзина, бывший же в свите старого Куломзина, статс–секретаря, по Высочайшему повелению, приезжавшего в Сибирь, чтобы сделать разграничение земель свободных, нужных для поселенцев. Винкен, отпущенный Куломзиным, возвращается в Петербург чрез Японию и Америку; в Японии он уже неделю, — был в Мияносита, Никко; но поразил меня посыпавшимися градом своими вопросами:
— Преподавание в Семинарии идет по–русски?
— Нет.
— Все ученицы говорят по–русски? — (Мы в это время уже перешли на местность Женской школы).
— Нет.
— Начальница говорит по–русски? — (Мы сели на веранду против комнаты Анны Кванно).
— Нет.
— Богослужение совершается по–славянски?
— Нет.
— Но вы–то сами служите по–славянски?
— Нет.
— Значит, богослужение переведено на японский?
— Переведено.
— Но поют–то по–русски?
— Нет, по–японски.
— Кто же поет?
— Учащиеся в миссийских школах.
— Да кто же заведует всем этим?
— Миссия.
— А из японцев есть священники?
— Есть, уже более двадцати.
— Кто же их ставит?
— Епископ.
И так далее, барон оказался лютеранином. Но и с православными гостями часто приходится вести подобный же разговор.
Вышеозначенный диалог мы вели под угощение Анны нас чаем и конспектами, и я смеялся вместе с Анной, переводя ей некоторые вопросы барона. Но дальнейшего разговора я и переводить не мог, — до того он был дик и неприличен.
— Правда ли, что в Японии для девицы нарушение целомудрия не считается бесчестием?
— Правда ли, что здесь можно жениться на время, по контракту? — И тому подобные нелепости, почерпнутые, как видно, из разговоров с нашими моряками в Нагасаки, или прямо из публичных домов.
7/19 августа 1897. Четверг.
О. Петр Кано пишет, что «Иоанн Инаба выздоровел и опять просится на службу; а то, что взнесли на него в Миядзу, совершенная–де неправда: женщина та — сумасшедшая, он принимал участие в ней, как больной; и он–де далек от всяких поползновений к блудному греху, иначе бы женился; он же, напротив, желает посвятить себя монашеской жизни». Но как же христиане Миядзу не могли различить сумасшедшую от блудницы? И отчего вознегодовали на него до того, что не пустили его в церковный дом, когда он вернулся от нее, после нескольких дней скрывательства у нее? И ушел он в Одавара вовсе не по болезни, а потому что отставлен был от катихизаторства. Впрочем, письмо о. Петра отослано к о. Симеону Мии, исследовавшему поведение Инаба.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
