спиной к стволу дерева и добавил: – Двигайся ближе.
– Лучше уж отдайте его мне, вдруг вам тоже нужно будет вскочить по тревоге!
– Ничего…
Винсент с сыном на коленях представлял собой зрелище одновременно смешное и трогательное: он не знал, как с ним обращаться, явно опасался слишком сильно прижать ребенка или, наоборот, уронить, но выпускать не желал.
– Слухи пойдут, – сказала я. – Откуда вдруг у вас появился сын, да еще не младенец?
– Чушь, – ответил он. – Говорю, все ведь видели, как ты исчезла. А у фей время идет иначе, это тоже всем известно.
– Все равно станут говорить, что это выдумки, а сын у вас внебрачный. А может, вовсе не ваш, а мой, невесть от кого, а я его прятала, незамужней ведь была.
– Пускай говорят, – холодно повторил Винсент. – Мой меч при мне, и если кому-то недорога голова на плечах… Я признаю Людвига своим сыном, а дальше хоть трава не расти! Дай вздремнуть, Маргрит… Успеем еще наговориться.
– Конечно, – я вздохнула и прижалась к его плечу. Свободной рукой он обнял меня, привычно уткнулся лицом в мои волосы и сразу уснул.
Я же не спала – слышала, как грустно вздыхают и пофыркивают лошади, видно, что-то обсуждают. Как Элла шепчет и шепчет на ухо Дитриху какие-то глупости и всхлипывает, а он негромко стонет во сне, как Волк время от времени поднимается и обегает нашу стоянку кругом, а лес таинственно шумит, и в его глубине перекликаются ночные птицы… А может, и не птицы, как знать?
Я закрыла глаза вроде бы на минуту, а когда открыла, уже занималось утро. Я всегда просыпалась рано, а Людвиг – и того раньше, но сейчас он мирно сопел на коленях у отца. Я только дотронулась до руки Винсента, как оба, будто сговорились, тут же открыли глаза – совершенно одинаковые.
– Держи-ка, – муж передал мне сына и поднялся, разминая затекшие ноги: Людвиг весил не так уж мало, поди высиди с ним на коленях всю ночь!
– Что, собираемся? – зевнул Волк во всю пасть. – Давайте, правда что… С голоду не помрем, до болота уже рукой подать! Перехватите что-нибудь на ходу и ладно, а я уж так.
– Марк не хочет идти, – сказал вдруг Людвиг, тоже отчаянно зевая.
Чалый впрямь отошел в сторону и отвернулся от прочих.
– Ты что это? – спросил Винсент, подходя ближе и беря его за гриву. – Старик Франк, что ли, должен отдуваться? Ну? Говори!
Тот фыркнул, а потом коротко проржал.
– У него кто-то умер, – сообщил Людвиг. – А он думает, что виноват. Вот и не хочет назад.
– И что, его узнать некому?
– Может, и есть, – прислушался сын. – Друг или знакомый. Но вряд ли.
– Интересно, – подумала я вслух, – а если кого-то из вас узнают родные… Он ведь знает, как зовут остальных? Дитрих? Дитрих, слышишь?
– Да, – негромко отозвался он. – Но это должен быть кто-то, кому мы были дороги. Я понял, о чем ты, но так не получится…
Людвиг снова прислушался к ржанию Мирты.
– Она говорит, что ты дурак. И что вы все ей дороги, а родня ее уже точно не признает. Так что попробовать можно, – добросовестно выговорил он. – Мама, ну почему ты их теперь не понимаешь? Я так много говорить не люблю!
– Ты?! – изумилась я. – Да ты болтаешь, не переставая!
– А Марк говорит, так неприлично. Надо быть молчаливым, вот как папа.
– При нас можешь говорить сколько угодно, – произнес Винсент. – А вот при чужих держи язык за зубами. И о том, что был жеребенком, молчи. Твою маму похитили феи, ты родился в их чертогах, вот и все. Но чужих ты увидишь не скоро. Сперва ходить научишься.
– Это можно списать на болезнь, – вставила Элла. – У родственницы госпожи Зонни такая, она почти не ходит, хотя в остальном ни на что не жалуется.
– Нет уж, мальчик совершенно здоров, я будто не чую! – вмешался Волк. – Просто равновесие на двух ногах держать не умеет, когда бы ему научиться?
– Вот ты и займешься, – серьезно сказал герцог. – Ты и так умеешь, и этак, тебе будет проще объяснить. Будешь дядькой при моем сыне? Ну а твой потом к нему в оруженосцы пойдет, он младше…
– Да неужто откажусь! – выговорил Волк, явно не веря своим ушам. – Мы с женой вам и так благодарны по гроб жизни, а…
– Болтать хватит, – оборвал Винсент. – У нас еще долгий путь впереди… и лучше нам, как в прошлый раз, возвращаться в сумерках, с этаким-то табуном!
Опушка встретила нас светлой зеленью и ярко цветущей мать-и-мачехой. Кое-где уже появились одуванчики и незабудки – тут было посветлее, чем в глубине леса, снег давно стаял.
– Сударь, – поклонилась я дубу, – как поживаете?
– Живем, – мрачно ответил он. – Скоро зацветем.
Я огляделась.
– А где же яблоня?
– Нет больше яблони, – ответил он и умолк. Потом добавил: – Идите уж, не травите сердцевину. Привык я к ней, старой…
– Дядюшка дуб, – сказал вдруг Волк. – У нашего дома Агата в том году посадила рябинку, помните, вы помогали растить? Вот беспокоится, как она там, не пропала ли зимой? Рябинка-то с той стороны, непривычная… Вы б не взглянули? Тут ведь недалече.
– Ну… отчего ж не взглянуть, – скрипнул тот. – Погляжу. А вы идите, идите прочь. Хватит тут шастать! То одни, то другие, опять всю траву вытоптали…
– Уже уходим, сударь, – церемонно кивнул Винсент и тронул Браста каблуками, походя швырнув в трясину горсть монет. Там булькнуло, но болотник не показался, только лягушки надрывались.
По гати мы проехали, как по главной улице, хоть и замызгались. Ну а пока отдохнули да перекусили тем, что осталось, вдруг встрепенулся Франк и заржал жалобно и призывно.
– Что он говорит? – спросил Винсент.
– Он с женой тут жил рядом, – ответил Людвиг, уплетая ветчину. Не сырое мясо, но такая еда ему была привычнее хлеба. – Вот где-то там… где зеленая крыша.
– Найти сможешь? – обратился муж к старому коню. Тот несколько раз кивнул. – Ну, раз мы тут, отчего ж не сходить? Заодно и проверим, выйдет или нет… Звали-то жену как?
– Ирма, – перевел сын. – Ирма Лотто.
– Все вместе пойдем? – деловито спросил Волк, превращаясь в человека.
– Да. Не возвращаться же потом. Оттуда как раз к колодцу выйдем, а там уж и до дома недалеко.
Наверно, дивное это было зрелище: по узким улочкам ехал сам Черный герцог с ребенком на руках, за ним я в оборванном бальном платье и сверкающих драгоценностях – спасибо, плащ прикрывал это великолепие! – да Элла с Волком и Дитрихом, все без седел и упряжи.
