И по сей день многие историки и политики осуждают Сталина за его политику конца 1930-х годов. Да, он допустил много ошибок, но... кто бы их избежал в той сложнейшей ситуации? И в то же время, наверное, можно было спросить всех тех, кто и сегодня считает Сталина гением. Если он таковым являлся и на самом деле, то почему же в самый сложный момент, где простым смертным делать уже нечего, он так и не смог разобраться так, как это свойственно истинно гениальным людям? Ведь назначение гения именно в том и состоит, чтобы делать то, чего не может сделать, кроме него, никто другой.
Да, Сталин проявил себя выдающимся организатором, но при этом почему-то забывают, что гениальным вдохновителем и организатором он проявил себя в тоталитарной стране, где практически все зависело от его воли, а не от объективных законов. А вот там, где одной воли и пулеметов оказалось уже недостаточно и в ход следовало пускать совсем другие достоинства, их как раз-то и не было.
И как тут не вспомнить 1917 год! Никакой особой гениальности Ленин тогда не проявил, и весь его талант заключался всего лишь в правильно сделанном выводе: «Либо они нас, либо мы их». Ну а поскольку третьего не дано, следует рисковать, терять-то все равно нечего... Но даже тогда Сталин не поднялся до столь в общем-то несложного вывода и до апреля продолжал говорить все, что угодно, кроме того, что хотел от него слышать вождь. Точно такая же ситуация сложилась и сейчас... Интуиция, озарение, дар предвидения и умение гибко и ненавязчиво применять этот самый бесценный дар — все это было не для него.
Конечно, можно до бесконечности повторять давно известные истины об отсутствии мощной армии, сильной экономики и противоречивых донесениях разведки. Но... все это не то... И если мы вспомним известное выражение о том, что выигрывают сражения армии, а проигрывают полководцы, то вывод напросится сам собой. Конечно, виноват был не один Сталин, и трижды прав Жуков, когда писал, что виноваты были все. Но так и хочется добавить: а Сталин больше всех.
* * *
Думается, была еще одна весьма веская причина того, что случилось в июне 1941-го. Это — русский менталитет. И давайте представим, что не тогда, в сорок первом, а сегодня Генеральный штаб предупреждает правительство, что такого-то числа начнется война. Подготовится оно надлежащим образом и в указанные сроки во всеоружии встретит агрессора? Очень сомнительно. Наши власти толком к зиме-то не могут подготовиться, которая, в отличие от войны, наступает каждый год, и каждый год по каким-то ведомым только им причинам приходит «неожиданно». Так что же тут говорить о какой-то там мобилизации...
Конечно, можно постоянно ссылаться на запутанную политическую ситуацию в мире, но в то же время нельзя забывать и о том, что именно в России появилась поговорка «Гром не грянет — мужик не перекрестится». И это на самом деле так. Взгляните на нашу действительность. Да разве у нас есть хоть в чем-нибудь отработанный до мелочей план — будь то в отношении Чечни или развитии экономики?
Да что там Чечня! Прошло почти двадцать лет перестройки, а мы и по сей день не знаем, что строим! Вывод? Да очень простой! Дело было не только в Сталине, а в самой России! И для нее неготовность к войнам, революциям, уборке урожая и таянию льда на реках давно уже стала закономерностью.
Славословие по малейшему поводу, непрофессионализм, хвастовство — все это тоже стало причинами катастрофы начала войны. Ну и, конечно, упрямство Сталина. Вряд ли смогли бы сдержать немцев, даже если бы правильно укрепляли границы и учили армию военному делу, но то, что такой катастрофы бы не было, несомненно.
У сторонников Сталина есть один неотразимый, как им, во всяком случае, кажется, довод: Сталин победил! Да, победил, но как в таком случае соотнести те почти 30 миллионов жизней, брошенных им на алтарь Победы, против 6 миллионов погибших во Второй мировой войне немцев. Только так, как поется в известной песне, «мы за ценой не постоим»? А может быть, за ней-то как раз и надо стоять, особенно если таковой является человеческая жизнь...
ГЛАВА ВТОРАЯ
Сталин явно погорячился, отправив начальника Генерального штаба на фронт. Да и что мог сделать в те дни даже такой волевой и жесткий генерал, каким, несомненно, являлся Жуков? Бегать по передовой и подталкивать дивизии в атаки? Начальник Генштаба обязан воевать в первую очередь головой.
26 июня Жуков был снова в Москве и вместе с Тимошенко приступил к изучению так еще никем и не понятой обстановки в Наркомате обороны. На следующий день там неожиданно появился Сталин. С хмурым лицом выслушав доклад Тимошенко, он прошелся вдоль столов с разложенными на них картами. Затем стал гневно обвинять Тимошенко в том, что тот боится говорить ему правду.
А тот... просто не знал, что говорить. Сообщения с фронтов приходили самые разноречивые, и где эти самые фронты проходили, не мог сказать никто. Не ответил на этот вопрос и прилетевший 30 июня в Москву уже бывший командующий Западным фронтом генерал Павлов. И, как вспоминал Жуков, к которому он явился с аэродрома, он даже не узнал его. Настолько тот осунулся и похудел за эту страшную для всей страны неделю.
Это был непростой разговор двух генералов. Павлов оправдывался как мог и во многом, надо заметить, был прав. Но... Жуков почти не слушал его. Да и зачем? Несколько дней назад Сталин приказал назначенному новым командующим Западного фронта Тимошенко и члену его Военного совета Мехлису выявить всех, кто помимо Павлова был виновен в том, что произошло.
Как и в перегибах с коллективизацией, в катастрофе первых недель войны Сталину нужны были очередные «стрелочники». Найти их в такой обстановке было делом нетрудным, и первым из них оказался командующий Западным округом комкор Дмитрий Григорьевич Павлов. Герой Испании и «выдающийся советский военный деятель», как назвала его Долорес Ибаррури, в 1937 году Павлов был назначен начальником Автобронетанкового управления РККА и членом Главного военного совета.
После одного из фильмов о Великой Отечественной войне, в котором было показано, как «умный» Жуков без особого труда в пух и прах разбивает на штабной игре «самоуверенного» и «недалекого» Павлова, у очень многих создалось впечатление, будто Павлов и на самом деле слабо разбирался в тактике. Но это было далеко не так. Он являлся одним из самых лучших теоретиков и танковых сражений и в военном искусстве разбирался вряд ли хуже Жукова, который никогда не воевал умением, а только числом. И именно поэтому Сталин поставил Павлова на самое ответственное стратегическое направление — Белорусское.
Конечно, Мехлис постарался как можно сильнее скомпрометировать Павлова и его окружение. Благо, что опыт в этом далеко не благородном деле у него имелся огромный, и компрометацией военачальников всех уровней он отличался в годы репрессий. Никогда не бывавший в боях, он обвинил Павлова и его ближайших помощников в «трусости», «развале управления», «сдаче оружия противнику», «самовольном оставлении боевых позиций» и во всех других смертных грехах. И именно его гневные формулировки и легли в основу того самого «Постановления», которое унесло жизнь семи генералов.
Конечно, в высшей степени несправедливо сваливать всю вину только на одного Павлова. Но... дело было уже не в Павлове. В свое время Сталин заявил, что если его собственная жена будет вредить делу, он не пощадит и ее. Так что же говорить о Павлове, который вместе с другими военачальниками должен был прикрыть собой все того же Сталина?
Мог ли Сталин найти более мягкие меры для наказания Павлова и всех тех, кто оказался, в конце концов, повинен в страшных поражениях в первые дни войны? Наверное, уже нет. Это был урок не только для самого Павлова, но и своеобразное предупреждение всем другим: кто бы ни был виноват в поражениях, отвечать будете вы!
Даже в эти трагические для страны дни он остался Сталиным, и вместо того, чтобы по-настоящему разобраться в причине всех свалившихся на страну бед, он занялся поисками козлов отпущения и нашел их в генерале Павлове и его командирах. Как и всегда в таких случаях, их избивали и пытали до тех пор, пока они не сознались в участии в военном заговоре против Сталина. В середине июля ему принесли на подпись «Постановление Государственного комитета обороны СССР», согласно которому командующий Западным фронтом и его пять ближайших помощников были приговорены судом Военного трибунала к расстрелу.
Прочитав его, он взглянул на застывшего рядом Постышева.
— Я одобряю приговор, но скажи Ульриху, — произнес он, — пускай он выбросит весь этот хлам о «заговоре». Никаких апелляций. Потом сообщите обо всем фронтам...
Мог ли он поступить иначе? Сказать невозможно. К войне, да еще такой страшной, нельзя подходить с позиций мирного времени. И привыкший к крови Сталин прекрасно знал: панику можно было остановить только крутыми мерами.
