Окунь Леонид Исаакович
– Родился я 29 декабря 1929 г. в Минске. Наша семья жила на улице Островского, дом № 38, в Кагановическом районе города. Мама работала закройщицей на обувной фабрике им. Тельмана, папа был простым служащим.
У меня были две старшие сестры, Маша и Женя, и брат Заля, который, еще до начала войны, в возрасте 17,5 года призвался в РККА.
После войны я узнал, что брат погиб в боях на Кавказе в 1942 г.
Я учился в средней школе № 1 им. Володарского, до войны вроде успел закончить пять классов. Все мое детство – это игры в «красные и белые», в «разведчиков» и в «пограничника Карацупу».
22 июня 1941-го к десяти часам утра мы пошли на открытие Комсомольского озера. Вдруг вокруг все забегали, говоря шепотом: «Война началась!»
Над городом, на большой высоте, пролетали десятки самолетов, и мы не могли разобрать, чьи это самолеты. Уже 24 июня люди стали бежать из города в сторону Московского шоссе, появились первые зачатки паники. Воздушные тревоги раздавались ежечасно. Гражданское население кинулось грабить магазины. Я, маленький пацаненок, тоже увязался за соседями, которые пошли грабить ближайший продмаг, и даже принес домой ящик с рисом.
Соседи, до войны крепко дружившие с нашей семьей, вдруг стали говорить нам в лицо: «Скоро немцы придут, и мы с вами, с жидами, за все поквитаемся! За все вам отомстим!..»
Я не мог понять, почему дядя Ваня или тетя Маша, которые еще несколько дней тому назад души во мне не чаяли, говорят такие страшные вещи!
Отец со старшей сестрой были в Москве, на декаде белорусской культуры, сестра пела в самодеятельном хоре.
Уже вечером 24 июня 1941-го мы вместе с другими евреями, собрав котомки, пошли на восточный выезд из Минска. А через несколько часов во двор нашего дома заехал грузовик. В нем был мой отец, приехавший из Москвы спасать семью.
Ему кто-то сказал, что мы уже убежали из города. Он собрал несколько стариков-соседей, которые не могли самостоятельно проделать ожидаемый трудный путь, и в кузове машины вывез их из Минска.
Отцу повезло, на машине он успел доехать до Борисова еще до того, как немецкие танки закрыли кольцо окружения.
С отцом я встретился только после войны…
Двадцать пятого июня к нам, бредущим по дороге, навстречу с востока шли толпы беженцев и говорили, что дальше пути нет! Немцы!
Путь на восток был для нас уже отрезан…
И мы вернулись в Минск. Уже на следующий день к нам в дом пришла вся родня из пригорода Серебрянки. Человек десять, с детьми.
В тот же день я попал под бомбежку на улице Советской, на углу площади Свободы и гостиницы «Европа». Все вокруг было в огне. Металл перекрытий горел и гнулся на моих глазах. Я испытывал глубочайшее потрясение. Шок. Оцепенение. Это было страшное и незабываемое зрелище, от которого нельзя оторвать глаз. Казалось, что я нахожусь в кино. Я даже не успел испугаться. Страха не было. Стоял как загипнотизированный посреди улицы и смотрел на горящие дома и разрывы бомб. После каждой немецкой бомбежки прилетали несколько наших истребителей, но немцев уже в воздухе не было.
28 июня 1941-го на нашей улице уже стояли немецкие танки.
Немцев до этого дня, я, по детской наивности, представлял «с рогами», как в увиденном мной до войны фильме «Александр Невский». А эти были здоровенные немцы, холеные и шикарные, в красивой черной форме.
В тот же день через город начали гнать колонны пленных.
Двое суток непрерывным потоком через нашу улицу шли в колоннах по четыре ряда кадровые военнослужащие РККА. Шли покорно, среди них было много солдат с кровавыми бинтами. Через каждые 70-100 метров по бокам шли немецкие конвоиры, иногда конвоир был с собакой.
В тех, кто пытался подбежать к колонне и передать пленным кусок хлеба, – конвоиры стреляли сразу и без предупреждения.
29 июня 1941-го уже по всему городу были развешаны немецкие листовки, в которых было написано следующее: «Повешены сто жидов в сквере Юбилейный».
Рядом висел немецкий приказ, предписывающий всему мужскому населению Минска от 15 до 45 лет собраться для регистрации в районе Комсомольского озера.
Там уже стояли пулеметные вышки и огороженные колючей проволокой огромные загоны для людей. Немцы искали евреев, командиров и комиссаров РККА.
На отдельном участке разместили молодых мужчин-евреев, которых вскоре всех расстреляли. Комсостав был сконцентрирован на другом участке, их куда-то угнали. Простых красноармейцев отправляли на улицу Широкую, там немцы позже организовали лагерь военнопленных. Гражданских белорусов отпускали по домам.
Люди в загонах могли только лежать на земле. Тех, кто пытался встать без команды, немцы сразу убивали с вышек. Я несколько раз прибегал к этому лагерю. Первый раз в жизни я увидел там, как немец в упор, с расстояния один метр, выстрелил в живот человеку!
Седьмого июля начался первый организованный еврейский погром в Минске. Местные белорусы водили немцев по домам, указывали, где живут евреи, и немцы хладнокровно убивали евреев. В этот день были убиты многие сотни людей.
Это была «акция устрашения». И сколько еще таких «акций» пришлось испытать в дальнейшем… Двадцатого июля вывесили приказ о переходе всех евреев в гетто в течение пяти дней. Объявили, что те евреи, которые будут задержаны после 25 июля 1941-го за пределами гетто, будут немедленно расстреляны.
И дальше шел по пунктам длинный список немецких требований к евреям Минска. В конце каждого пункта была написано: «За невыполнение – расстрел!» За малейшее неповиновение – расстрел…
На углу улиц Шорной и Республиканской уже были построены вышки для охраны, по периметру гетто была натянута колючая проволока и были устроены ворота с двух сторон гетто. Район Немиги. Улицы Зеленая, Юбилейная, часть Танковой и Коллекторной улиц, 2-я Апанская улица и т. д.
Охраняли гетто местные полицаи.
На этом маленьком клочке города собрали 55 000 евреев. Немцы понимали, что такую большую людскую массу при всем своем желании нельзя разместить на таком небольшом участке, но не расширили и не подвинули границы гетто.
Уже в августе в гетто было согнано 80 000 человек. Из-за стремительного наступления немцев на Минск почти никто не успел убежать на восток.
Теснота неописуемая, в маленькой, как кладовка, комнатке, нас жило семь человек. Среди них – моя сестра с грудным ребенком.
Ее муж Петя Гехт не успел призваться в армию и тоже остался с нами.
Евреев обязали носить круглые желтые заплаты, на спине и на груди.
Мне тогда не было еще и двенадцати лет, и все, что происходило в гетто, я видел глазами ребенка. Но сейчас я буду называть точные даты немецких акций по уничтожению гетто, и эти даты достоверные, можете мне смело поверить.
