дураку, как в действительности кончил Марль? Его попросту съели. Потому-то наши и не смогли обнаружить эту легендарную могилу Марля, хотя перерыли сверху донизу всю ту обетованную планетку, которую ему заблагорассудилось выбрать в качестве приюта своей романтической старости!
– А ты-то что бесишься? – спросил Сибл.
– Да то, то и еще раз то, что тебе девяносто три, и в любом оружии рано или поздно кончаются заряды – это не в переносном смысле, а в прямом. И на что ты способен, если тебе не останется ничего, кроме рукопашной?
– А оружия я с собой не возьму. Вообще.
– Ну знаешь…
– Дай мне только одноместную ракетку, которую ты загробил на Сирре. Тормозные двигатели у нее в порядке, стабилизаторы горизонтального планирования – тоже, а большего мне и не надобно.
– Как же, дал я тебе этот гроб!
Сибл ссутулился еще больше.
– Неужели за семьдесят два года полетов я не заработал даже этой вагонетки, годной только на переплавку?
– Да не устраивай мне этой мелодрамы с космическими жертвоприношениями! – крикнул Фасс. – Уж если тебе так приспичило кончать свой век на этой захолустной тарелке, леший с тобой – я спущу тебя вниз на экспедиционном катере, мы построим тебе вполне комфортабельную берлогу «Отель питекантропус», настреляем и накоптим дичи, а потом…
– Не суетись, – сказал Сибл примирительно, – полечу я все равно один, а что касается берлоги – не в ней дело, или построю собственными силами, или примощусь где-нибудь под…
Он оттолкнулся руками от пульта и нервно зашагал по рубке, досадуя на то, что чуть было не проговорился.
– И вот что, Фасс, пожалуйста, не следи за моей посадкой. Мне будет проще, если с самого начала я буду надеяться только на себя.
– Очень мне нужно за тобой следить! – буркнул Фасс.
Он помнил об импульсном передатчике, которым были оснащены решительно все виды вспомогательного космического транспорта. Так что местонахождение ракетки Сибла все равно можно будет фиксировать автоматически.
Сибл же об этом не думал, так как давно уже прикинул, что при всем желании Фасс сможет засечь только точку приземления его кораблика; но дальше он воспользуется левитром-вездеходом, а с его помощью даже за сутки можно забраться так далеко вглубь горного массива или непроходимых тропических зарослей, что для его розысков потребовалось бы снаряжать целую спасательную экспедицию. Так уж пусть Фасс с самого начала смирится с тем, что Сибл навсегда исчезнет в дебрях этой первобытной планеты, которая пепельной неживой темнотой давила на иллюминатор нижнего обзора.
– В конце концов, – произнес он вслух, – каждый из нас волен выбрать себе планету, на которой ему хочется окончить свою жизнь. Так вот, я выбираю ту, на которой меня оставят одного. Это мое право, и ты знаешь, что оно свято.
– Ты погоди, Сибл, – Фасс перешел на просительный тон. – Покрутимся возле нее еще один день – при внимательном рассмотрении некоторые вещи перестают казаться привлекательными…
– И минутная блажь пройдет, так? И я выберу то, что выбирали все и всегда – почти все и почти всегда… Возвращение домой! Но ведь я возвращался бессчетное число раз, и что было моим домом? Маленький кабачок возле Четвертого континентального космопорта. В этом маленьком кабачке каким-то чудом помещалась уйма народу, – во всяком случае, я там наблюдал не меньше двух десятков этаких бравых отставников с пожизненным космическим загаром и неистребимой тягой к воспоминаниям. Я прилетал через полгода – воспоминания не иссякали. Я отсутствовал год – и возвращался к самой кульминации очередной серии… Я боюсь этого, Фасс. Я боюсь, я не хочу себя – вот такого, окруженного почетом и сопливыми курсантами, с кружкой безалкогольной шипучки и фонтаном воспоминаний о наших с тобой приключениях… Ты понимаешь, я хочу, чтобы в том моем настоящем, которое еще мне осталось, было еще хоть что-нибудь, кроме прошлого.
– А ты уверен, что тебе гарантировано настоящее, после того как ты врежешься на этой развалюхе в самые натуральные первобытные джунгли?
Сибл промолчал. Они и так говорили слишком долго, хотя обоим было ясно, что все обдумано давным-давно, слишком давно, чтобы сейчас вот отступать.
– Ну ладно, – сказал Фасс, – кончили на этом. Я ведь знал, что ты нанимаешься в свой последний рейс, и должен был приготовиться к любым сюрпризам. Но сейчас я прошу тебя об одном: если по мере приближения к поверхности ты почувствуешь, что твои фантазии начинают блекнуть, немедленно возвращайся.
– Фасс, это не фантазии.
– Ну да, это мечта твоей жизни. И именно с этой дурацкой мечтой ты выбивал себе разрешение на последний рейс. – Фасс всеми силами старался сдерживаться, но с каждой минутой у него это получалось все хуже и хуже. – Скромная мечта о тихом уголке, где ты будешь царем и богом. Спокойно, спокойно, не бросайся на меня – диспута не будет. Я только четко сформулирую, о чем ты мечтаешь. Иногда это очень полезно – услышать со стороны высказанные за тебя мысли. Итак, принимаю возражение – ты не собираешься быть ни царем, ни богом. Тебе нужен всего-навсего определенный контингент слушателей – небольшое племя, желательно патриархального уклада и минимально кровожадное, которое ты одарял бы малыми благами нашей цивилизации в объеме курсов арифметики, физики и домоводства начальной школы… Что, не так?
– Так, – согласился Сибл.
– Ты, старина, в перерывах между полетами не удосужился обзавестись теми, кто мог бы тебя любить, – семьей или приемышем, на худой конец. Я тебя не осуждаю – многим из нас это кажется чересчур хлопотным делом. И долгим. А сейчас ты решил добиться всего этого очень быстрым и результативным путем: ты покажешь этим аборигенам, как гнуть колесо, как лепить глиняный горшок, как сбивать сливочное масло. И они полюбят тебя – за твои колеса, за твои горшки, за твое сливочное масло.
– Знаешь, что забавно? – прервал его Сибл. – Твоя весьма живописная речь – не экспромт. Ты сам об этом долго думал – о туземцах, горшках и масле. Ты ведь ненамного моложе меня, Фасс.
– Я запретил себе об этом думать. Согласен: за всю свою неприкаянную жизнь мы заслужили сомнительное счастье спокойной старости. Но ты идешь за своим счастьем как незваный гость!
– Я думаю, что этот термин родился на более позднем этапе развития цивилизации. Тем же, кто прост духом, как правило, свойственно безграничное гостеприимство.
– Но до этих людей нужно еще дойти, чтобы воспользоваться их гостеприимством. Ты идешь незваным, Сибл, и чужими будут для тебя вода и земля, воздух и огонь…
– Я знаю это. Но все-таки это лучше, чем стать чужим себе самому…
* * *
Сибл вжался в сиденье,
