Коростынь тут же подхватил свой мешок и торопливо зашагал к незнакомцу… за ним, с осторожностью, по кусточкам, пробирался и Опонас. К самому вязу, жаль, подобраться не удалось – слишком уж открытая там оказалась местность – пришлось затаиться в полсотне шагов, в малиннике, спугнув обиженно зашипевшую змеюку.
– Ползи, ползи, покуда не раздавил, – опасливо отодвигаясь в сторону, прошептал парняга.
Змеюка пошипела еще для острастки, потом опустила голову, уползла.
Опонас тихонько перекрестился:
– Слава те, Господи…
…да принялся наблюдать за странной парочкой – Коростынем в простой крестьянской одежке и всадником, одетым, как средней руки боярин, служивый человек или богатый купец: синяя суконная однорядка, юфтевые сапоги, пояс. На руке золотом блеснул перстень… Опонас покачал головой и прищурился: да уж, незнакомец-то, по всему – не простой человек. Сейчас рассчитается с Коростынем, уедет, а уж тогда… Парень нетерпеливо поежился: ну, ну, давай же, отсчитывай, сверкай звонкой монетой.
Непростой человек, словно услыхав опонасову просьбу, снял с коня переметную суму, рассупонил и…
Молодой тать едва не подавился слюной! Блеснули, блеснули-таки монеты! А звон аж сюда, в малинник, донесся… И еще – голос, глуховатый такой, с хрипотцой:
– Вот тебе дюжина золотых за работу, господин Коростынь. Все, как и договаривались… Вот еще пара – за то, что работу свою быстро проделал и в срок…
– Хитрые какие-то золотые… – старшой тать попробовал монеты на зуб… и остался вполне доволен. – А все ж неплохи.
– Это флорины, – потрепав белесую бородку, улыбнулся незнакомец, красивое, почему-то показавшееся Опонасу надменным, лицо его скривилось. – Они же – дукаты. Гульдены ведь по их образцу чеканят.
Изъяснялся всадник мудрено, да и как-то и не совсем по-русски: хоть и чисто, но слишком уж тщательно выговаривал слова:
– Вот еще серебро, как ты и просил – со своими людьми рассчитаться. Деньги московские, ордынские, новгородские…
Сверкнули серебряными чешуйками падающие в подставленные ладони монетки.
Опонас неприязненно скривился – ишь ты, кому золото – флорины и всякие там дукаты, а кому и серебришко мелкое… Не-ет, так не пойдет. Несправедливо!
– Ну, все вроде покончили… – нетерпеливо поигрывая кистенем, шептал себе под нос молодой тать. – Уезжай же, мил человек, уезжай… а мы тут сами промеж собой разберемся.
– Еще одно будет у меня к тебе дело, славный господин Коростынь, – взобравшись в седло, незнакомец склонился к татю. – По делу тому в Кашине, у церкви Петра и Павла, встретимся через три для, сразу после вечерни. Заработаешь – не обижу. Пока же…
Улыбнувшись, всадник достал откуда-то золоченую флягу, глотнул:
– Доброе вино… Выпьем за нашу дружбу. Ого… Там кто-то скачет, что ли?
Коростынь обернулся на миг… и в этот миг незнакомец что-то проделал с перстнем… и с флягой… Опонас в точности не видел все, но…
– Не, никого нету. Показалось тебе, господине.
– Пей, старый друг!
Взяв флягу, разбойник ухмыльнулся, отпил… и тут же, схватившись за грудь, захрипел да свалился в траву замертво!
Всадник тут же спрыгнул с седла, наклонился… забрал у мертвеца деньги. Опонас только головой качал – вот ведь, сукин кот! Ну, надо же… А ведь дружком прикидывался, гадина! Так, может, если уж не старшого, так этого кистеньком прищучить?
Парняга уже сунул руку за пазуху, приготовился… Нет, ну, надо же! Не успел, обернулся, а навстречу незнакомцу вышли из леса вооруженные люди… встречали. Как господина встречали – что-то говорили, кланялись.
Выбравшись из малинника, Опонас разочарованно свистнул:
– Да ну вас к ляду! С этакими-то делами как бы не злато-серебро заиметь – а получить по башке али ножом в брюхо. Не-е, братцы, слишком уж вас много, да и людишки вы опытные. Не-е!
Вообще-то молодой тать на судьбу никогда не ворчал, не обижался. Вот и сейчас – с деньгами не повезло, зато жив остался. Жизнь-то – она одна, а деньги что – раздобудем, может, и ватагу свою собрать удастся, есть в Кашине проверенные надежные люди. И этот вон сивый черт про Кашин что-то толковал, про церкву Петра и Павла. Ничо, может, еще и встретимся, еще поглядим, кого больше будет!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Окруженный деревянной – по высокому земляному валу – стеной, город Кашин располагался на берегах неширокой реки Кашинки, местами обмелевшей, местами заросшей камышами да зарослями ивы и краснотала, но все равно – красивой. Особенно сейчас, к вечеру, когда золотистое, уже не жаркое, солнышко, зависнув над загородной Сретенскою обителью, медленно клонилось к закату, протянув через весь город длинные тени церквей.
В городе, несмотря на скромные размеры, с разрешения великого князя чеканили свою монету, пусть хоть и медную, но, тем не менее, с портретом местного князя Василия. Кроме монетного двора имелись многочисленные кузницы, при двух монастырях – Клобуковом и Сретенском – трудились не покладая рук летописцы, а еще в городке делали белила и краски. Да! Вода из местных источников славилась на всю округу и считалась целебной.
Хоромы князя Василия Михайловича, где остановился приехавший «с деловым и дружеским визитом» Егор, находились на крутом холме, меж деревянными храмами Флора и Лавра и Петра и Павла. Сразу за холмом, у церкви Рождества Христова, располагался торг, а чуть левее живописной излучиною протекала речка, близ которой, на широкой полоске песка, Вожников обучал дружинников князя Василия боксу. Обучал, потому что обещал. Вчера. Когда в карты играли.
Вот и гонял теперь Егор дюжих молодцов до седьмого пота, как хороший тренер. Подгонял, удары показывал:
– Вот этот вот, прямой в челюсть – джебб! Сбоку – хук или свинг. Можно – в челюсть, можно – по корпусу, в печень – мало никому не покажется. А во так вот – снизу – апперкот! Все ясно-понятно?
– Понятно, княже.
– А раз понятно – так на первый-второй рассчитайсь! Разобрались живенько на пары… отрабатываем прямые удары – начали!!! Раз-два… Веселей! Веселее!
Невдалеке, на склоне холма, валялись в тенечке двое – Ирина и Сенька. Честно сказать, просто так валялись – бездельничали. Хозяин – Амброзиус Вирт, лекарь голландский, их на рынок послал за кое-каким снадобьями для мазей, наказал вернуться к вечерне. Снадобья отроцы быстро купили, а до вечерни-то было еще не то чтобы далеко, но и не так, чтоб впритык – побездельничать да отдохнуть время имелось. Благо и река рядом – хоть и мелко, а выкупались – по отдельности, все ж друг друга стеснялись. Теперь вот оделись да обсыхали на бережку, на дерущихся дружинников пялились, на великого князя.
– То не простой мордобой, а борьба такая, – подставив под подбородок ладони, объяснял Сенька.
Девчушка невежливо отмахнулась:
– Знаю. Кулачный бой зовется. У нас, в прежние времена, мужики, как браги напьются, так такие бои затеют – только держись! Потом, правда, помирятся, да снова за бражку.
– И что у вас за мужики такие? – повернув голову, отрок тихонько засмеялся. – Пианицы-питухи!
– Сам ты питух! – обиделась за своих Ирина. – У нас, знаешь, какие люди?
– Знаю, знаю. Тебя вон, в рабство продали.
Девчонка на такие слова обиделась, поднялась, зашагала не оглядываясь прочь, к церкви Петра и Павла. Сенька враз пустился за ней, заканючил:
– Ну, прости. Я ведь не хотел… ну, правда… Слушай, а я подарок тебе приготовил!
– Пошел ты со своим подарком!
– Ну… ну и пойду!
Отрок тоже обиделся, остановился, надул губы… Глядь – а подружки-то и нету! В церковь, что ли, зашла? Или – домой, к лекарю? Так рановато еще… Да и видно бы ее на тропинке было. А – нету. Может, тут, в кустах, спряталась?
Кусты напротив Петропавловской церкви росли знатные – высокие, раскидистые, густые: орешник, чернотал, ивы, а еще малина, смородина, желтоватый дрок. Хоть и тропинок – во множестве, а все же – найдешь тут кого, пожалуй.
– Иринка-а-а! Эй, Ирин-а-а! Эй!
Никакого ответа. Вот ведь обидчивая душа!
Ирина Сенькины крики прекрасно слышала, но не отвечала – просто сидела в орешнике, плакала. Прав ведь дружок-то ее, кругом прав – продали ее «свои» работорговцу татарину, за невеликие деньги продали, за чужие долги. Теперь вот и чести девичьей лишена, и имущества… да имущества и не было, и пес-то с ним, а вот честь – другое дело. Кто ее, порченую, да к тому ж – бесприданницу – замуж возьмет? Разве только Сенька – вон как глазищами пялится, один раз даже обнял, поцеловать пытался… Ну, это он пока в разум не вошел… а как войдет, так и помыслит – а на что ему такая? Ох, Господи, ох, святая Катерина, заступница – и что делати-то теперь? У немца-лекаря в служанках так всю жизнь и ходить? А ведь хочется и суженого, и детушек, семью… Не будет ничего! Не будет! Прав Арсений – продали ее свои, продали и предали. Ни приданого теперь, ни семьи, ни чести. Ни-че-го! Так стоило ли тут, у лекаря, и задерживаться? Может, сразу… нет, не в омут головой – грех то, а – в обитель! В церковь зайти, узнать, где тут поблизости монастырь женский… Вон она, церковь-то, красивая, из светлых сосновых бревен сложенная, с золоченым крестом, паперть отсюда – как на ладони.
