— Я не вполне улавливаю, о чем вы.
— Вы же знаете, как мы работаем,— мы осуществляем изнурительные проверки, чтобы убедиться, что располагаем исчерпывающим фактографическим материалом, а уж затем отправляемся на сбор материала, так сказать, очеловеченного. Мы беседуем с друзьями детства объекта наших исследований, с его учителями, со всеми людьми, которые располагают какими-либо сведениями, позволяющими пролить свет на внутренний мир этого человека. Мы посещаем те места, где он проживал, выслушиваем рассказы знакомых, собираем маленькие анекдоты из его жизни. Это непростая работа, но мы гордимся тем, как ее выполняем.
— И совершенно справедливо, молодой человек.
— Я побывал в Вайялузинге в Висконсине. По вашим данным, вы родились именно там.
— Насколько я помню, это очаровательное место — крохотный городок, втиснувшийся между рекой и холмами.
— Мистер Харрингтон!
— Да?
— Вы родились не там.
— Простите?
— В местных книгах нет записи о вашем рождении. Никто вас не помнит.
— Это какая-то ошибка. А может, вы шутите?
— Вы отправились в Гарвард, мистер Харрингтон. Группа двадцать семь.
— Совершенно верно, именно так.
— Вы так и не женились.
— У меня была девушка. Она умерла.
— И звали ее Корнелия Сторм.
— Именно так ее и звали, хотя об этом знают немногие.
— Мистер Харрингтон, свою подготовительную работу мы проводим чрезвычайно тщательно.
— Это я не в упрек, скрывать мне нечего. Просто я не афишировал этот факт.
— Мистер Харрингтон!
— Да?
— Дело не только в Вайялузинге — с остальным то же самое. Нигде не записано, что вы прибыли в Гарвард. Девушки по имени Корнелия Сторм никогда не было на свете.
Харрингтон вскочил на ноги и воскликнул:
— Это возмутительно! Что вы хотите этим сказать?!
— Простите, вероятно, я должен был найти более мягкий способ поведать вам это, а не резать правду-матку в глаза. Если я могу чем-нибудь...
— Да, можете. Покиньте меня немедленно.
— Не могу ли я чем-нибудь загладить свою вину? Хоть чем-нибудь?
— Вы и так сделали достаточно. Достаточно, что и говорить.
Харрингтон снова сел в кресло, ухватившись трясущимися руками за подлокотники, и ждал, пока журналист уйдет.
Когда раздался звук захлопнувшейся двери, он позвал к себе Адамса.
— Чем могу служить? — спросил Адамс.
— Скажите мне, кто я такой.
— Ну, сэр,— немного озадаченно ответил тот,— вы мистер Холлис Харрингтон.
— Спасибо, Адамс! Именно так я и думал.
Он вывел машину на знакомую улицу, когда на землю уже опускались сумерки. Харрингтон выехал на обочину у старого дома с белыми колоннами, стоявшего в глубине широкого, обрамленного деревьями двора.
Заглушив двигатель, он выбрался из машины и немного постоял, впитывая ощущение этой улицы — корректной и правильной, аристократической улицы, ставшей в этом веке убежищем от материализма. Он подумал, что даже проезжавшие по ней машины словно осознавали качества этой улицы, ибо двигались они медленнее и тише, чем на прочих улицах, а их окружало то ощущение приличия, которое редко наблюдается в механических конструкциях.
Отвернувшись от улицы, Харрингтон пошел по дорожке, глубоко вдыхая запах пробужденной по весне жизни сада, и мысленно желал добра Генри — садовнику матери, славившемуся своими тюльпанами.
И пока он шел по дорожке, в окружении запахов сада, странное ощущение спешки и паники понемногу покидало его, ибо и сама улица, и дом словно утверждали, что все пребывает на своих местах.
Харрингтон взошел по кирпичным ступеням, пересек крыльцо и взялся за дверной молоток.
Окна гостиной были освещены — значит, мать ждет его прихода, но на его стук из кухни заспешит Тильда, вытягивая шею в накрахмаленном воротничке и шурша своими юбками — потому что мать уже не так шустра, как та.
Он постучал и стал ждать, вспоминая счастливые дни, проведенные в этом доме, когда отец был еще жив, до отъезда Харрингтона в Гарвард. Кое-какие из старых семейств проживали здесь по-прежнему, но он не виделся с ними уже многие годы, потому что за время своих последних визитов сюда почти не выходил за дверь, проводя многие часы в беседах с матерью.
Дверь распахнулась, но в проеме показалась совсем не Тильда, а совершенно чужая женщина.
— Добрый вечер,— начал он,— Вы, должно быть, соседка?
— Я здесь живу.
— Но я не мог спутать! Это резиденция миссис Дженнингс Харрингтон?
— Простите, но это имя мне незнакомо. Какой вам нужен адрес?
— 2034, проезд Вершины.
— Да, это здесь, но никаких Харрингтонов я не знаю. Мы прожили здесь пятнадцать лет, но среди наших соседей никогда не было Харрингтонов.
— Мадам,— резко откликнулся Харрингтон,— это весьма серьезно...
Но женщина уже захлопнула дверь.
Он стоял у машины, глядя на дом, и пытался найти в нем следы чужеродности, но дом был знаком ему до мельчайших подробностей. Это был тот самый дом, в который он приезжал год за годом, чтобы увидеться с матерью, в этом доме прошла вся его юность.
Открыв дверцу, Харрингтон уселся за руль, не без труда отыскав в кармане ключи, а руки у него тряслись так, что он долго не мог попасть в скважину замка зажигания.
Он повернул ключ, и мотор завелся, но Харрингтон не стал уезжать сразу, а просто сидел, крепко ухватившись за руль. Он все еще смотрел на дом, и его разум снова и снова отказывался принять тот факт, что в стенах этого дома уже пятнадцать лет живут чужие люди.
Где же тогда его мать и преданная Тильда? Куда подевался Генри, обладающий талантом растить тюльпаны? Что стало с множеством проведенных здесь вечеров? Как быть с беседами в гостиной у камина, где горели березовые и кленовые поленья, а рядом на коврике спала кошка?
И тут Харрингтон припомнил, что во всем, что с ним было, была какая-то неумолимая целесообразность — в его образе жизни, в написанных им книгах, в его привязанностях и, что, наверно, важнее,— в антипатиях. Нечто навязчиво присутствовало за кулисами всех этих событий, многие годы пребывая вне пределов досягаемости, хотя он неоднократно ощущал это присутствие, пытался его осознать и нащупать, но ни разу он не замечал его настолько явственно, как теперь.
Он понимал, что только это навязчивое присутствие поддерживало его теперь, не позволяя вихрем промчаться по дорожке и загрохотать кулаками по двери с требованием немедленно предъявить ему мать.
Заметив, что лихорадка отпустила его, Харрингтон закрыл окно и выжал сцепление.
На углу он свернул налево и поехал вверх, одолевая улицу за улицей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
