– Сократ знал, кого избрать!
– Акселос! – стали его просить со всех сторон с горящими глазами. – Передай и нам мудрость Сократа! Поговори, как Сократ!
Акселос поднял палец:
– Т-с! Друзья мои! Вы знаете, что сталось с Сократом? Вы хотели бы и для меня того же?
И все в ужасе переглянулись:
– Он, воистину, мудр!
С тех пор Акселос говорил только самые обыкновенные вещи, но все смотрели на него с благоговением.
– Если бы он захотел заговорить, как Сократ!
Но Эллада не для Сократов!
Слава о молчащем мудреце скоро распространилась по Фивам, по всей Беотни и по всей Греции. Отовсюду приезжали люди взглянуть на великого молчащего фиванского мудреца.
Он молчал, глядя с улыбкой на посетителей, и самым настойчивым, молившим его о слове, хоть об одном только слове мудрости, говорил только:
– Вспомните участь Сократа!
Создалось обыкновение. Всякий, кто где-нибудь слышал что-нибудь умное, думал: «Это сказал, наверное, Акселос».
И вскоре Греция была полна изречениями молчащего мудреца.
Их собирали и переписывали и задорого продавали:
– Изречения фиванского мудреца.
Фивы им гордились. И когда, спокойно достигнув глубокой старости, он умер, на его мавзолее написали:
Акселос, великий мудрец, ученик Сократа.
По этой эпитафии он попал в Элизий. [97]
Сам Минос, [98]почтительно поднявшись, указал дорогу туда его тени.
Там, в аллее из мирт, освещенной бледным, словно лунным, светом, тень беотийца Акселоса увидела среди бродивших по две, по три тени одинокую тень маленького, невзрачного человека.
– Привет тому, кто был Сократом! – сказал Акселос.
– Привет и тебе, судя по месту, где ты находишься, тень мудреца! – ответил Сократ. – Голос твой напоминает мне землю, и мне кажется, что я встречался с тобою в Афинах.
– Ну, как же! Ты встретился со мной под портиком Академии. В тот самый день, когда тебя взяли по приказанию архонтов. Помнишь?
Тень Сократа слабо улыбнулась, как улыбаются тени.
– Я помню и то, и другое. Но как же попала ты сюда, заблудившаяся тень?
– По надгробной эпитафии мудреца.
– Как называется тот счастливый город, который считал тебя мудрецом?
– Фивы.
– Но что ж ты говорил, что тебя считали мудрецом?
– Я молчал.
– Всю жизнь?
– Всю жизнь.
– Тогда понятно все! – сказала тень Сократа. – И дурак мудр, когда он молчит. Ты мудрый дурак!
И тень Акселоса гуляла по миртовым полям Элизия с полным правом.
Вдова из Эфеса
Сказка Петрония
В городе Эфесе [99]жила женщина такой красоты, что женщины говорили при встрече с ней:
– Да будет благословенна твоя мать, которая родила тебя такой прекрасной!
А мужчины богохульствовали:
– Что дремлешь ты там Юпитер, около своей Юноны! [100]Вот когда, вот когда тебе следовало бы превратиться в быка и украсить лоб грозными рогами, или принять вид белоснежного лебедя, или, – что, может быть, действительнее всего в мире, – осыпать золотым дождем эту новую Данаю.
Поднимем наш кубок в память Париса! Счастье, что не было на склоне горы Иды этой женщины из Эфеса, – тогда бы Парис имел против себя не двух, а трех богинь! [101]
Она была замужем за знатным человеком, который скоро умер и оставил ее молодою вдовой. Она слышать не хотела об утешении.
Распустила по мраморным плечам свои светлые, – не крашеные, друзья, а настоящие светлые! – волосы и, раскрыв свою божественную грудь, царапала ее, словно грудь соперницы, борясь со своей красотой, как со врагом. Это было достойно слез. И Эфес плакал. Прекрасная вдова объявила:
– Заприте меня в той пещере, где вы похороните моего мужа, – и пусть я там умру от голода и горя.
И так как воля ее была непреклонна, то ее допустили в пещеру, где положили набальзамированное тело ее мужа, оставили ей только светильник и запас масла, чтобы она могла, оплакивая, видеть черты дорогого покойника, и завалили вход в пещеру большим камнем.
Никогда еще Афродите, матери любви, не приносилось столь огромной жертвы. Это были двойные похороны, друзья.
В то время, как трубы раздирали своим ревом воздух, возвещая смерть старика, флейты нежно оплакивали молодую жизнь. И все ушли.
Вдова осталась вдвоем с трупом.
Случилось, что через несколько дней невдалеке от той пещеры, где был похоронен столь счастливый муж столь несчастной вдовы, распяли на крестах пять рабов.
И, по обычаю, поставили легионера стеречь, чтобы ночью родственники не пришли, не сняли с крестов распятых и не оказали погребением почестей тем, кто обречен на бесчестную смерть.
Ночью, стоя на страже, легионер увидел полоску света между камнями. Что бы это могло быть?
Он отвалил камень, вошел в пещеру и увидел вдову, распростертую на трупе мужа, при свете погребального светильника. Пораженный легионер воскликнул:
– Два трупа!
Вдова, подняв свое заплаканное лицо, ответила:
– Нет, воин! Пока один. Но скоро ты увидишь два.
Легионер сказал:
– Тогда я подожду, чтобы воздать тебе погребальные почести.
Он вернулся к крестам, где оставил свой запас пищи, принес его в пещеру и стал разогревать котелок с похлебкой из рыбы с маслом и вином.
Кушанье, как говорят, впервые изготовленное Афродитою в Галлии. [102]
Красота умирающей так же поразила легионера, как ее бледность, и он сказал:
– Ешь, госпожа!
Вдова твердо ответила:
– Нет!
Но запах рыбы и вина был убедительнее простых слов простого легионера.
Нет ничего нестерпимее, чем, умирая от голода, видеть, как ест другой.
На этом основана ненависть бедных к богатым. Увидав, как легионер жадно ест похлебку, вдова с отвращением, но сказала:
– Дай и мне.
И, раз начавши есть, оторваться не могла. И поела досыта.
Сердце человеческое не живет без желаний. Так цветок всегда привлекает к себе пчел.
И когда, насыщенное, умирает одно желанье, – на смену ему родится другое.
На полный желудок сильнее бьется сердце. И легионер, который был красив хотя бы и не для простого легионера, сказал, как только мог нежнее:
– Госпожа! Твоя печаль имеет своим источником, конечно, благочестие?
– И покорность воле богов, отнявших у меня с супругом и самую жизнь! – ответила вдова.
– Тем страннее мне видеть благочестие, соединенное с нечестием!
Вдова испуганно воскликнула:
– В чем же ты видишь нечестие, воин?
И легионер продолжал:
– Ответь мне на один вопрос. Не есть ли красота такой же дар богов, как свет солнца? Разве солнце не светит так же всем, ходящим по земле, как красотой любуются все, кто ее видит?
– Ты прав, что это такой же дар богов. Мысль твоя благочестива! подумав, согласилась вдова.
– Итак, красота есть солнечный свет, ходящий по земле. Прекрасно, госпожа. Что же, ты считаешь себя мудрее богов или хочешь быть могущественнее их? Как? Ты даешь трупу то, в чем отказали ему сами бессмертные боги? Если солнечный свет не проникает в могилы, зачем же здесь красота? И нуждается ли в ней труп? Думаешь ли ты этим оживить его? Или соединиться с мертвым по смерти? Разве в одних и тех же рощах в одних и тех же долинах Элизия бродят тени тех, кто умер просто от болезни, и тех, кто умер от любви? Если ты хочешь соединиться с супругом по смерти, подожди, когда ты умрешь, как и он, от болезни. И не умирай от любви! Чтобы не быть разлученной с ним навеки. А пока ты живешь, повинуйся богам: свети живым, а не мертвым!
Быть может, тут случилось то же, что и с похлебкой из рыбы и вина.
Мужественная красота легионера, быть может, оказалась еще сильнее его хитрых слов.
Но только вдова, как плакучая ива склоняется к бегущему и волнующемуся ручью, склонилась на грудь легионера, волнуемую страстью, и прошептала:
– Боги говорят твоими устами.
Так провели они ночь, и факелом Гимена [103]был погребальный светильник, и мертвец был слеп, как Купидон. Наутро, выйдя из пещеры, легионер закричал от ужаса. Ночью, как шакалы подкрадываются к падали, к кресту одного из распятых рабов подкрались его родственники и украли труп, чтобы предать погребению. В ужасе вернулся легионер к своей возлюбленной. Вынул меч и сказал:
– Воздай и мне погребальные почести, хотя бы такие же кратковременные, как ему! Ты будешь оплакивать здесь двоих!
