— Я тоже хочу видеть вас обоих. И в любой день, когда только будет у вас свободное время и желание.
— Я передам это Вадиму, он ведь к вам всегда с удовольствием… Так вы не обижаетесь, значит?
Леонид Александрович хотя и успокоил Варю, заявив, что из-за таких пустяков смешно было бы обижаться, но чем-то ему этот разговор с племянницей не понравился. Было в голосе Вари какое-то смущение, будто говорила она не совсем то, что хотела бы сказать. Слишком хорошо знал он прямую, не умеющую хитрить натуру Вари, чтобы не почувствовать этого.
14
Перед тем как попрощаться с Ямщиковым, Олег просит его:
— Постарайся, Толя, не ходить пока к Грачеву.
— А я и не собираюсь к Грачеву, я к Марине.
— Но ведь она тоже Грачева…
— Для меня фамилия Грачева — совсем иной мир. Во всяком случае, не тот, в котором живет Марина. В мире Грачева живет в том доме один только Павел Грачев…
— Ты цитировал мне в прошлую ночь Стендаля, — прерывает его Олег. — Я потом снял с полки один его томик и стал читать. И знаешь какую мудрую мысль вычитал? Вот послушай-ка, я ее наизусть запомнил: «Полюбив, самый разумный человек не видит больше ни одного предмета таким, каков он на самом деле… Женщина, большей частью заурядная, становится неузнаваемой и превращается в исключительное существо».
— Ну, во-первых, Марина не такая уж заурядная. А во-вторых, Стендаль преподал всем нам очень мудрый совет — любить так, чтобы даже самые заурядные из наших возлюбленных всегда представлялись нам исключительными существами.
— С этим я целиком согласен, — порывисто протягивает ему руку Олег. — Это и ты мудро сказал. Но будь же мудрым до конца — не ходи сегодня к Марине…
— Как же ты, после того что мы только что сказали друг другу, можешь мне это предлагать! — восклицает Анатолий. — Ее уже допрашивала сегодня Татьяна Петровна в связи с убийством Бричкина, и она, конечно, сейчас тревожится. Убили ведь парня, который вчера только в ее доме разыграл дурацкую сцену ревности. Знает она, наверное, и о драке его со мной. Легко себе представить, какие мысли теперь у нее в голове… Нет, мне непременно нужно пойти к ней и успокоить!
А у Марины в это время происходит бурный разговор с братом. После работы он не пришел домой, как обычно, значит, заходил еще куда-то. Явился часа на два позже, чем всегда, и явно в плохом настроении, однако бодрится.
— Ну-с, как у тебя делишки, сестренка? — спрашивает с напускной беспечностью.
— Это ты сначала расскажи, как твои-то, — мрачно отзывается Марина.
— Что ты имеешь в виду? — настораживается Павел.
— Сам не догадываешься? Тебя не допрашивали разве в связи с убийством Васьки Бричкина?
— Тебе-то откуда это известно? Тоже, значит, допросили?..
— А как же ты думал? Парень провел у нас весь вечер, и это не было ни для кого секретом, а потом его нашли зарезанным неподалеку от нашего дома. Должно это было заинтересовать милицию или не должно?
— Ну, положим, нашли его вовсе не возле нашего дома…
— Но ведь всего в двухстах метрах от нас!
— Тогда нужно было бы допросить вообще всех, кто проживает поблизости.
— Не знаю, как насчет всех, это милиции виднее, а то, что меня допросили, вполне естественно. И все это по твоей милости…
— То есть как это по моей?
— А зачем ты этого подонка на мой праздник пригласил?
— Так он же друг твоего детства…
— Враг он моего детства! Сколько горя мне причинял своим идиотским ухаживанием. Знаешь ведь — ревела я от него, заступиться даже просила. Так зачем же нужен был мне этот человек в такой для меня день? Должен же был ты это сообразить?
— Я думал…
— Да ничего ты не думал! Другие за тебя думали и велели, наверное, пригласить его для каких-то свои целей.
— Что ты несешь, дуреха! Кого имеешь в виду? — сердится Грачев.
— Будто сам не знаешь? Повелителя твоего Леху. Чует мое сердце, его это затея. Не совсем ясно только — зачем убивать кретина этого понадобилось? Для того, может быть, чтобы потом всю вину на Толю Ямщикова свалить.
— А что ты думаешь, вполне ведь могло случиться…
— Что могло случиться? — почти кричит Марина, вскакивая со своего места.
— Да успокойся ты, ради бога! Чего ты так? Рассуди, однако, сама: не была разве вчера тут, у нас в доме, стычка Васьки с Ямщиковым из-за тебя? А потом на улице между ними, оказывается, настоящая драка произошла…
— Какая еще драка? Васька ведь раньше Анатолия ушел.
— Поджидал его, стало быть, Василий на улице, и они схватились там. Я сам об этом только что узнал. Конечно, Анатолий порядочный парень и первым ни за что бы за нож не взялся, но в порядке самообороны…
— Мерзавцы! — стучит кулаками по столу Марина. — Специально, значит, все подстроили! И сцену ревности этого болвана, и драку на улице… Но я все равно не поверю, чтобы Анатолий, даже защищаясь, мог ударить кого-нибудь ножом!
— Да пойми ты, дурья голова, ведь на них… на Анатолия и этого бывшего батюшку Десницына, четверо ведь напали. Тут не то что за нож, за оглоблю схватишься.
— Да уж за оглоблю он скорее бы, наверное, чем за нож, — теперь уже ревет Марина. — Не мог он его ножом…
— Ну, Десницын тем более не стал бы хвататься за нож, а больше некому же…
— А Леха твой не мог разве? Сам же говорил, что от него всего можно ожидать…
— Ты, я вижу, совсем спятила?
— Ничего я не спятила — его это бандитских рук дело! Больше некому!
— Да зачем ему?..
— Уж не знаю зачем, но это его работа, и если ты не разоблачишь его и не спасешь Анатолия…
— Да никто пока твоего Анатолия ни в чем не обвиняет, хотя обстоятельства явно против него. Спасибо еще, что расследование ведет пока Грунина, но могут ведь передать кому-нибудь другому, более опытному.
— Но что же делать… что делать?.. — снова заливается слезами Марина.
— Я так полагаю: все теперь будет зависеть от свидетелей этой драки. Что они покажут…
— Что покажут? Да то и покажут, что Леха им прикажет, не ясно разве?
— Опять ты за свое! Ни при чем тут Леха. Ну, а если и имеет какое-нибудь отношение, то, может быть, это и к лучшему даже…
— То есть как это к лучшему?
— А так. Сможет спасти, пожалуй, Толика твоего.
— Не пойму что-то…
— Смогла бы ты уговорить Анатолия, чтобы он оказал одну услугу Лехе?..
— Да ты что! — снова яростно стучит кулаками по столу Марина. — Сам у него во власти и Анатолия хочешь?.. Нет, не сделали из тебя в колонии человека, Павел! Знать я тебя больше не хочу, не брат ты мне!.. Уйду я от тебя…
