- Это он три года назад с дерева навернулся, - сообщил Эдви, - никогда толком лазить не умел.
- Ладно, ладно, хватит об этом! Так вот, мастер Эдвин, коли уж ты здесь, и я наконец знаю, который из вас двоих ты, ответь мне на тот вопрос, который я уже задавал твоему приятелю. Отвечай как на духу: это ты нанес смертельный удар мастеру Бонелу?
Паренек глянул на монаха большими и неожиданно серьезными глазами и ответил твердо:
- Я этого не делал. Оружия у меня нет, а когда бы и было, я все равно не стал бы его убивать. Я знаю, что они наверняка говорят обо мне: мол, я терпеть его не мог за то, что он нарушил данное слово. Что правда - то правда, но видно, я рожден не для того, чтобы править манором, а для ремесла, и я вполне могу прожить своим трудом. Мне было бы стыдно, если бы я не сумел. Нет, кто бы там ни нанес ему смертельный удар, - а я вообще не понимаю, как это могло случиться, - но это был не я. Клянусь спасением души.
По правде говоря, к тому времени у Кадфаэля не осталось сомнений насчет парнишки, но виду он не подавал.
- Расскажи мне, что там произошло.
- Меуриг остался в лазарете со своим родичем, а я пошел к матушке один. Только вот я в толк не возьму, почему ты все про лазарет спрашиваешь. Разве это важно?
- Погоди, об этом потом. Что дальше-то было? Как тебя встретили?
- Мама была очень рада, а вот отчим раскукарекался, точно бойцовый петух. Я терпел его насмешки ради матушки, а он распалялся все пуще, искал способ уколоть меня побольнее. За столом мы сидели втроем, а Олдит подавала, она и сказала отчиму, что сам приор почтил его, прислав блюдо со своего стола. Матушка все хотела перевести разговор на это, чтобы он смягчился и успокоился, да куда там. Уж больно хотелось ему меня допечь. Вот он и стал кричать, что я приплелся, поджав хвост, как побитый пес, упрашивать его изменить решение и оставить мне манор. А потом заявил, что если я хочу этого, то должен умолять его на коленях - тогда он, может быть, и смилуется. Тут уж я не выдержал и в ответ закричал, что раньше увижу его в гробу, чем он меня на коленях. Я и сейчас не помню все, что я там кричал. Он же стал швыряться посудой, мама в слезы, а я вскочил из-за стола и убежал через мост в город.
- Но не в дом Мартина Белкота. А ты слышал, как Эльфрик звал тебя вернуться? Он за тобой чуть не до моста гнался.
- Слышал, конечно, но какой толк был возвращаться? Еще хуже бы стало.
- Но домой ты тоже не пошел.
- Я был не в себе и мне было стыдно.
- Надулся и спрятался на отцовском дровяном складе, что у реки, продолжил за друга Эдви. - Как что не по нему, он всегда там отсиживается. А когда у нас неприятности, мы оба там прячемся, пока не пронесет. Там я его и нашел. Когда к нам в дом заявился сержант и сказал, что они ищут Эдвина и что его отчим убит, я сразу сообразил, где он может быть. Мне и в голову не пришло, что он и вправду мог сделать что-то худое, хоть дури ему и не занимать, - просто я понял, что для него это может добром не кончиться. Вот я и пошел его предупредить, а он сидит там и ведать не ведает ни о каком убийстве. Когда Эдвин задал деру, отчим его был жив и здоров, только что бушевал от ярости.
- Так вы с тех пор оба и прятались? И дома не были?
- Ну, ему же нельзя было, разве не ясно? Его выслеживают. А я не мог его бросить. Со склада, понятное дело, нам пришлось уйти - туда бы они точно наведались. Но у нас есть и другие тайные места. А потом прибежала Элис и рассказала нам о тебе.
- Вот и вся правда, - заключил Эдвин, - и что же нам теперь делать?
- Во-первых, - сказал Кадфаэль, - дайте-ка я сниму с огня свой отвар, пусть остынет, а потом я перелью его в бутыль. Вот так! Вы, как я понимаю, забрались сюда через церковь. - (Западная дверь монастырской церкви выходила за стену аббатства и никогда не закрывалась, разве что в военное время, поскольку предназначалась для прихожан из города.) - А оказавшись в саду, вы, надо думать, мой сарай по нюху нашли, что и не диво, - у этого отвара сильный запах.
- Здорово пахнет, - согласился Эдви и с восхищением огляделся по сторонам: мешочки и гирлянды сушеных трав слегка шелестели в потоках поднимавшегося от жаровни теплого воздуха.
- Не все мои снадобья пахнут так аппетитно. Есть и другие запахи, хотя я и не назвал бы их очень уж неприятными. Вот это, например, может, и резковато пахнет, но, по-моему, тоже недурно.
Кадфаэль откупорил сосуд со снадобьем из монашьего капюшона, наклонил его и поднес к носу Эдвина. От острого запаха парнишка даже зажмурился, откинул голову назад и чихнул, так что слезы выступили у него на глазах. Он устремил на монаха честный, открытый взгляд и рассмеялся. Потом снова наклонился, осторожно принюхался и нахмурился.
- Сильная штука. Похоже на ту мазь, которой Меуриг старику плечо растирал, когда я прошлый раз приходил с ним в аббатство. В лазарете я видел большую флягу в посудном чулане. Это то же самое?
- Оно самое, - кивнул Кадфаэль и поставил сосуд обратно на полку.
Да, парень ничуть не встревожился - это было видно по его лицу. Не приходилось сомневаться в том, что этот запах для него никак не связан со случившейся трагедией. Эдвин до сих пор думал, что Гервас Бонел погиб, сраженный смертельным ударом, и если и чувствовал себя виноватым, то лишь в том, что потерял выдержку и самообладание и довел мать до слез. Мальчик не причастен к преступлению, но он угодил в ужасный переплет, и сейчас ему, как никогда, нужны надежные друзья.
Однако сообразительного паренька начали беспокоить непонятные вопросы монаха.
- Брат Кадфаэль... - заговорил он нерешительно. Имя Кадфаэля прозвучало в его устах едва ли не благоговейно, хоть и обращался он к ничем не примечательному на вид пожилому монаху. Но для Эдвина это имя с детства было именем отважного крестоносца, о котором его мать, - даже в те годы, когда была счастлива, - всегда отзывалась с теплотой. Правда, теперь парнишка думал, что она, пожалуй, преувеличивала, расписывая достоинства этого человека, - ... ты знал о том, что я ходил в лазарет с Меуригом, ты ведь и Эдви об этом спрашивал. Я никак не пойму, в чем тут дело. Это что, важно? Это как-то связано со смертью моего отчима? Но я не вижу здесь никакой связи.
- То, что ты ее не видишь, дитя, - промолвил брат Кадфаэль, - служит доказательством твоей невиновности. Возможно, для других этого доказательства будет недостаточно, но мне лучшего не надо. Садись-ка снова рядышком со своим племянником или кем он тебе приходится, - Господи! Научусь ли я когда-нибудь разбираться в вашем родстве? - и если вы постараетесь не тузить друг друга минутку-другую, я расскажу вам о том, что пока далеко не все знают. Да, то, что ты два раза побывал в лазарете, действительно имеет огромное значение, не меньшее, чем факт, что там при тебе пользовались моим снадобьем. Правда, многие другие гораздо больше тебя знают о его свойствах - как полезных, так и вредных. Ты уж прости меня за то, что я ввел тебя в заблуждение насчет того, что мастера Бонела закололи мечом или кинжалом. Это не так, но я заслуживаю прощения, ибо, поверив этому, ты вполне очистил себя от подозрения, по крайней мере, в моих глазах. На самом деле Бонел был отравлен. Ему подмешали яду в то самое блюдо, которое прислал приор, и этот яд - не что иное, как растирание из монашьего капюшона. Тот, кто подлил его в судок с куропаткой, мог раздобыть снадобье или у меня в сарае, или в лазарете. Вот и выходит, что под подозрение попадают все, кто знал, где это средство хранится и каковы его опасные свойства.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
