Маркус покачал головой:
– Ты пыталась прыгнуть выше головы, черт возьми. Нельзя сказать, чтобы ее усилия принесли добрыеплоды. Ни Веронике, ни Дженни этот героизм пользы не принес.
– Возможно. Сейчас это уже не имеет значения. Когда Дженни заболела, все завертелось, словно при ускоренной перемотке пленки, когда смотришь фильм. Больничные счета нарастали стремительно. Они росли куда быстрее, чем мои возможности их оплатить. Мне пришлось продать дом и все, что имело хоть какую-то ценность. Мы переехали в маленькую квартиру, и я попыталась попасть в программу медицинского вспомоществования штата Орегон, но оказалось, что я не прохожу по доходам – зарабатываю слишком много.
Маркус тихо выругался. «В каком жестоком мире мы живем!»
– В любом случае это не имело значения. За лечение ее болезни штат все равно не заплатил бы, потому что она заболела до того, как я подала заявление на получение медицинской страховки.
– И что же ты решила предпринять?
Вероника обреченно вздохнула. Ее мог понять лишь тот, кто побывал в ее шкуре. Кто не понаслышке знает о том, как от отчаяния опускаются руки.
– Сестра слабела день ото дня. Врачи продолжали обнадеживать. Обещали со дня на день начать лечение каким-то чудесным препаратом, который вот-вот должны одобрить соответствующие службы. Но чуда не произошло.
– Черт побери, ты ничего не говорила. Ни когда умерли твои родители, ни когда заболела Дженни. Почему?
Вероника отстранилась от него и отвернулась. Одной темноты было мало, чтобы укрыться от его вопрошающего взгляда.
– Я не могла. Стоило завести об этом разговор, и все стало бы настоящим, и боль невозможно было бы вынести. Я всегда была довольно замкнутой, но со смертью родителей стала совсем скрытной. Наверное, причиной тому была тоска, которую я ни с кем не хотела делить. После аварии я стала как автомат, вы с Алексом меня таки называли – роботом. Я ничего не имела против клички, что вы с Алексом мне дали. Робот-секретарь. Автоматом быть не так уж плохо. Он не умеет страдать, и от него не ждут человеческих эмоций. И я старалась разучиться чувствовать. По крайней мере в рабочее время. Это помогало мне забывать о моем горе. Я должна была удержаться на работе, потому что без нее не смогла бы содержать Дженни. Я не могла позволить себе целыми днями рыдать, поэтому просто не допускала чувств вообще.
Когда Дженни заболела, я так привыкла со всеми проблемами справляться в одиночку, что мне даже в голову не приходило, что можно кого-то попросить о помощи. Кроме того, Алекс изменился, с тех пор как я пришла на работу. Он думал только о том, как отомстить Хар-рисону. Я надеялась, что, женившись на Изабел, он смягчится. Но нет, он все так же маниакально мечтал о том, чтобы смести с дороги ее отца. К Алексу я не могла обратиться за помощью. Какая ему разница: умрет моя сестра или выживет? Я была всего лишь его секретаршей-роботом.
– Это не так. Алекс помог бы. Вероника горько рассмеялась.
– Все было именно так. Смею напомнить – я там работала вместе с тобой. Кроме того, чем мог бы помочь мне мой босс? Дать мне надбавку?
– А я? Почему ты не пришла с этим ко мне? Я был твоим любовником.
Его слова были как пощечина. В горле встал горький ком.
– Верно. Давай посмотрим правде в глаза, Маркус. Я была для тебя временной партнершей по сексу, и ничем более. Ты с самого начала недвусмысленно объяснил, каково твое отношение к обязательствам и прочей ерунде. Но для меня слово «обязательства» имело очень реальный смысл. У меня сестра умирала.
Она отвернулась от него, от огней, отражавшихся в воде.
– В Европе врачи многого достигли в лечении того заболевания, что было у моей сестры. В США тоже планировали провести клинические испытания европейского препарата, но сроки проведения исследований все откладывались. Свой шестнадцатый день рождения Дженни встретила в больнице во Франции, вся в проводах, ведущих к мониторам. Ни вечеринки тебе, ни бойфренда. Ни новой машины. Я тогда не могла себе позволить даже лишних шнурков купить, не то что машину. Да и водить ее бы не смогла. Я была готова пойти на все, чтобы не дать сестре умереть.
Он схватил ее за плечи и прижал к себе – спиной к груди.
– И на то, чтобы продать конкурентам секреты компании, – сказал он каким-то странным хрипловатым голосом.
Она не смела позволить себе расслабиться, приникнуть к его груди, согреться теплом его тела. Не могла показать ему свою слабость. Но ей так этого хотелось!
– Да. – Вероника попыталась высвободиться.
– Расскажи мне об этом, – потребовал он, не отпуская ее.
– В ту ночь я так и не смогла заснуть, пытаясь найти способ, как добиться, чтобы Дженни получила то лечение, в котором нуждалась. И пришла к выводу, что у меня есть только один путь. – Ее до сих пор преследовало воспоминание о мучительных раздумьях той ночи. – Я отправилась к Харрисону на следующий день после дня рождения Дженни. Он был весьма заинтересован в получении информации, которую я могла ему предложить. Когда я рассказала ему о Дженни, он предложил мне большую сумму, чем та, на которую я рассчитывала. Этих денег хватило бы на то, чтобы мы обе жили во Францииво время ее лечения, чтобы оплатить услуги врачей и вернуться домой.
– Ты рассказала о своих проблемах Харрисону, но ничего не сообщила мне? – Она почувствовала, как от возмущения дрожит его голос; рука его до боли сжала ее предплечье.
– Тебя не интересовала моя личная жизнь. Мы не были настолько близки, – напомнила ему Вероника.
Он мог хотя бы взглянуть правде в глаза, а не вести себя как обиженный мальчишка. Он развернул ее к себе лицом.
– Я спал с тобой. Куда еще ближе?
Вероника втянула воздух. Воспоминания о тех самых «близких отношениях» были как пытка.
– Ты помнишь тот, первый, раз, когда у нас был секс? Он нежно провел ладони вверх по ее предплечью. Глаза их встретились.
– Как я могу забыть?
– Ты тогда сказал мне, чтобы я не ждала невозможного – никаких прочных отношений, никакого будущего. Это просто секс, секс высшего качества, но не любовь. Ты не веришь в любовь.
– Ты решила, что я ничего не хочу о тебе знать, кроме того, что ты представляешь собой в постели? – спросил он так, словно сам не мог поверить в то, что говорит.
– А что еще я должна была думать? – Но надежда, взявшаяся из ниоткуда, словно муравьи на пикнике, уже зародилась в ней.
Он отпустил ее и повернулся лицом к воде. К отражавшемуся в водной глади искристому нарядному городу. Все его большое тело словно свело от непонятного напряжения.
– Я не знаю, Ронни. Я спал с тобой, ласкал тебя, как до меня ни один мужчина; ты сама мне говорила.
