Это просвещенное общество, этот тонкий слой критически настроенных космополитов оставил традиционную веру ради нового культа – культа Разума; культа, который чаще всего предполагает, как мы это уже видели, очень жесткое отношение к сыновьям Израиля. Мы также показали, что отношение к евреям лютеранского Просвещения в лице его теологов и великих философов было особенно непримиримым. Разумеется, они еще проводят различие между евреями, которых еще можно возродить, и иудаизмом, который, по Канту, подлежал эвтаназии. Но это различие, столь очевидное в теории, легко исчезает на практике, чему способствует сама двусмысленность термина «иудаизм», обозначающего одновременно религиозную традицию и человеческую общность в социальном смысле.
Евреи, обратившиеся к западной культуре, вращающиеся в самых просвещенных кругах Берлина, стремились воспринять соответствующие взгляды и идеалы, поэтому они начинали смотреть на иудаизм сквозь очки немецкого Просвещения. В результате неизбежного отчуждения они стали видеть самих себя чужими глазами. Так, они занимали враждебную позицию по отношению к иудейским ортодоксам, т. е. к основной массе евреев, которых они хотели перевоспитать и приобщить к ценностям Просвещения. Это их стремление усиливалось тем обстоятельством, что еврейская солидарностъ все еще сохраняла свои сдерживающие институциональные рамки: община, а через ее посредство и каждый еврей, несли не только моральную, но и юридическую ответственность за проступки и действия всех ее членов.
Для адептов веры предков просвещенные евреи были отступниками, и раввины обрушивали на их головы обвинения и отлучения от общины. Еврейское Просвещение, или Таскала, которую еврейские ортодоксы (особенно в Польше) называли «берлинизмом», стало для них худшей из ересей. Попытки Мозеса Мендельсона найти точку равновесия или компромисс между Просвещением и традицией Синая были легко преодолены. Логика жизни быстро привела его последователей и учеников к повороту против иудаизма, т.е. против самих себя.
Они сделали это разными способами. При этом все, что они говорят и пишут, может быть обращено против них самих. Рассмотрим сначала подход мыслителей и идеологов.
Одной из самых замечательных фигур на немецкой философской сцене конца XVIII века был польский еврей Соломон Маймон. Этот отпрыск гетто, постигший в юном возрасте тайны талмудической мысли, предпринял попытку овладеть «греческой наукой», горизонты которой приоткрыло ему чтение Маймонида (отсюда и его прозвище). Он оставил жену и детей и отправился в Германию изучать философию. До конца своих дней он вел там бродячий и не слишком примерный образ жизни. Его философские сочинения, каково бы ни было их значение, а также его критика Канта нас здесь не интересуют. Мы хотим обратить внимание на самую известную его книгу – «Автобиографию». Эта книга часто заставляет вспоминать «Исповедь» Руссо, но если целью гражданина Женевы было описание самого себя со всей возможной искренностью, то та же цель у циничного еврейского философа привела к характеристике иудаизма в целом, тем более что, рассказывая о своей юности, Маймон приводил бесчисленные живописные подробности суеверий и мерзостей, в которые были погружены польские гетто. В этой связи он оплакивал свою погибшую молодость:
«Моя жизнь в Польше после женитьбы и до эмиграции, иными словами ее расцвет, была лишь цепью бесконечных бедствий, Из-за отсутствия возможностей продолжать свое развитие я тратил силы своего ума направо и налево, так что когда я пишу об этом, перо выпадает из моих рук, и я стараюсь заглушить в себе эти тягостные воспоминания. Устройство этой страны, положение в ней нашего народа, который, как ишак, был раздавлен двойным грузом: собственным невежеством и вытекающими из него религиозными предрассудками, а также невежеством и предрассудками господствующего народа, наконец, несчастья моей семьи, все это препятствовало моему развитию и не давало выхода моим природным способностям… »
Автобиография Маймона произвела в Германии сенсацию. Шиллер и Гете прочли ее с одинаковым восторгом; говорили, что Гете даже хотел познакомиться с автором.
Что касается философских взглядов Маймона, то, как ни странно, он выступал в защиту раввинистической морали, которую он сравнивал с истинным стоицизмом. Его рассуждения о великих немецких мыслителях имели то преимущество, что он хорошо знал предмет своих рассуждений, и его мысли по этому поводу заслуживают более пристального внимания:
«Что касается раввинистической морали, то, по правде говоря, я не знаю, в чем можно ее упрекнуть, разве только в некоторых преувеличениях. Это настоящий стоицизм, но при этом не исключающий некоторые другие полезные принципы (совершенствование, общая доброжелательность и т. п. ). Этот здоровый подход распространяется даже на мышление. В характерной для талмудизма манере это объясняется стихом из псалма: «Ты не должен иметь внутри «чужого Бога», говоря: «Что за чужой Бог может жить в сердце человека, кроме Бога дурных намерений?» [N.B. М. Л.! Какой это псалом?] Раввины запрещают обманывать язычников действиями или словами, они даже предписывают употребление таких, например, вежливых формул, как «Я рад вас видеть», даже если это не соответствует вашим настоящим чувствам (… ). Я должен был бы написать целую книгу, если бы поставил себе цель перечислить все замечательные предписания раввинистической морали. Влияние подобного учения на повседневную жизнь не подлежит сомнению. Польские евреи, которым всегда разрешалось заниматься любыми ремеслами и которые не были вынуждены, подобно евреям других стран, ограничиваться мелкой торговлей и ростовщичеством, редко подвергаются обвинениям в мошенничестве. Они хранят верность странам, в которых живут и честно зарабатывают себе на пропитание… »
Подобные высказывания о Талмуде и его последователях в устах просвещенного еврея XVIII века являются крайне редкими. Бо-лее характерны суждения другого философа, кантианца Бендавида, который осуждал еврейские нравы и обычаи в целом. Этот реформатор задавал вопрос: «Сколько еще времени будут жить бессмысленные и позорные законы ритуала, как долго будут еще верить евреи, что небесный Отец вознаградит их за выполнение этих законов специальной наградой?» Он видел спасение лишь в перевоспитании евреев в духе Разума; будучи должным образом просвещены, они поймут абсурдность их суеверий и сами откажутся от них. Что касается его самого и Других уже просветившихся евреев, то они должны играть роль проводников и наставников в этом трудном и неблагодарном деле. Кроме того, эти апостолы Разума должны также отказаться от преимуществ обращения в христианство, чтобы показывать еврейским массам более убедительный пример, даже если это превратится для них в настоящее мученичество.
Подавая пример подобного поведения, сам Бендавид всю свою жизнь до последних дней руководил школой для евреев, в которой не только обучение, но и богослужение осуществлялись по-немецки. Реформаторские усилия такого рода, более или менее радикальные, множились с каждым годом.
Программа Бендавида может служить знаком своего времени. Ее чрезмерный радикализм как нельзя лучше отражает двойственное положение просвещенных евреев, которые стараются заставить своих ортодоксальных собратьев отказаться от иудаизма в широком смысле, чтобы самим избавиться от него как можно больше. Но если для них иудаизм стал неприемлем, то массы продолжали выполнять и славить его законы, тем самым компрометируя и удерживая просвещенных евреев, оказавшихся в положении заложников. Эта тяжелая в психологическом отношении и чреватая многими конфликтами ситуация (в этом смысле Бендавид был прав, говоря о мученичестве) отныне стала характерной для жизни западных евреев, отражая все сложности процесса ассимиляции. К тому же, прилагая всевозможные усилия для того, чтобы сорвать с себя этот хитон Несса (Здесь имеется в виду древнегреческий миф о кентавре Нессе, которого Геракл убил стрелой, отравленной желчью Лернейской гидры, за попытку похитить его жену Деяниру Умирая, Несс успел сказать Деянире, что его кровь поможет ей вернуть любовь Геракла. Когда в этом возникла необходимость, Деянира пропитала отравленной кровью Несса хитон Геракла В результате Геракл не смог сорвать с себя приросшую к телу ткань и умер в страшных муках. (Прим. ред. )), просвещенные евреи проявят беспрецедентную активность и эффективность во всех сферах жизни, что вновь выделит их из окружающей среды как «евреев» и послужит новым стимулом для антисемитизма.
По правде говоря, с этого времени, если судить по прессе той эпохи, мнения образованных христиан разделились. Некоторые авторы высоко оценивали вклад евреев в немецкое Просвещение, в то время, как другие уже жаловались на засилье «этого семени Авраама, бесчисленного как песок на морском берегу».
