Слишком занятый собственными переживаниями, он почти не обращал внимания на происходящее вовне, отмечая только явные признаки приближения бедствия под именем «Пророк». Все больше бедно одетых, даже оборванных путников попадалось ему навстречу, в основном женщин с детьми и стариков, все менее приветливо встречали в придорожных поселениях бродячего менестреля, всё больше заброшенных домов с заколоченными дверьми с укором взирало на мир мутными окошками. К счастью для местных лихих людей, никто из них не польстился на одинокого музыканта, хотя Лунный Стриж иногда сам выискивал взглядом — не сидят ли лесные удальцы у дороги? Свернуть пару-другую немытых шей он бы сейчас не отказался.
В последнюю ночь перед Хурригсой он провел в небольшой деревушке всего в лиге от города. Поначалу местные жители отворачивались, завидев паренька с гитарой, а одна молодая женщина кинула в него из-за забора комком грязи. Ни одного приветливого, ни даже просто спокойного лица, только страх и озлобление, гнев и горе — и половина дверей заколочена. Лунный Стриж не стал и пытаться пороситься к кому-нибудь в дом на ночлег, уселся на бревно с краю пыльной деревенской площади, молча расчехлил гитару, и так же молча заиграл. Не для сельчан, для себя. Всё, что терзало его последние дни, всю свою боль и разочарование, вину и горе он выплескивал звоном и плачем струн в темнеющее небо, в густой, застывший вечерний воздух. Лунный Стриж рассказывал свою печальную повесть звенящим цикадам и ночным птицам, первым звездам и пустым окнам. Вскоре вокруг него собрались почти все оставшиеся в деревне люди. Они подходили тихо, пряча глаза, и, не говоря ни слова, останавливались неподалеку. И просто слушали случайно забредшее в их грустную жизнь музыкальное волшебство, откликающееся в их душах, исторгающее слезы из их глаз и дарящее успокоение их сердцам.
Когда смолкли последние звуки, так же тихо селяне разошлись по своим домам. Лишь та самая женщина, что запустила в него грязью, не ушла. Она стояла напротив, не утирая слез, и смотрела на него. Смотрела, как он осторожно убирает гитару в чехол, как он набирает воду из колодца и пьет, как он закидывает за спину гитару и дорожный мешок, как делает первый шаг прочь из селения, мимо неё… и тогда она, всё так же не говоря ни слова, приблизилась к нему и взяла его за руку.
На следующее утро, с рассветом, Лунный Стриж продолжил свой путь. Когда он уходил, женщина, с которой он так и не перемолвился ни словом, ещё спала, мирно свернувшись клубочком и улыбаясь чему-то своему. Несколько секунд он постоял, глядя на неё, и осматривая при свете наступающего дня её дом. Судя по нескольким сложенным на сундуке мужским вещам, и огромному топору, воткнутому в бревно перед окном, муж не так давно её покинул. Не надо было быть оракулом, чтобы догадаться, куда он подался. Нелегко ей теперь придется одной. Хилл взял себе одну из чистых рубах с сундука, и положил сверху несколько монет.
Войти в Хурригсу оказалось не так просто — тракт был забит повозками горожан, не желающих оказаться в городе, занятом армией мятежников. В воротах толчея стояла невероятная. Даже пешему протиснуться между сталкивающимися и застревающими телегами, обезумевшими от давки и крика лошадьми и толпой бедных горожан, не имеющих даже лошади, и потому везущих свои скудные пожитки в ручных тачках и тележках, или же просто на себе, было весьма не просто. Над городом сияло ласковое весеннее солнце, но не могло рассеять мрак обреченности, такой густой и въедливый, что им, казалось, пропитались даже булыжники мостовой. Хурригса ещё делала вид, что сопротивляется, и на стенах её толпились солдаты при полном вооружении, но с первого взгляда на них становилось понятно, что город сдастся сразу, стоит только Пророку потребовать открыть ворота.
Пробираясь по узким улочкам, Лунный Стриж прислушивался к разговорам прохожих. Ничего нового и интересного он так и не услышал — обыкновенные слухи и бредни перепуганных до смерти людей. Зато на центральной площади, перед ратушей, на это самое интересное он буквально наткнулся. Три человека в белых балахонах с обритыми головами вещали с перевернутой телеги собравшемуся народу, потрясая в воздухе грубо сделанными из дерева кругами, окрашенными в белый же цвет, символами Светлой Райны.
Смысл их выкриков сводился к увещеванию горожан открыть ворота Пророку, пасть перед ним ниц, уверовать и присоединиться к Армии Справедливости. Проповедники с фанатично горящими глазами обещали, что все скопом уверовавшие будут сразу внесены в списки чистых и праведных, после смерти прямиком и без очереди идущих в Страну Звенящих Ручьев, под сень Светлой, а все прочие ревнители скверны отправятся к Тёмному Хиссу немедленно, как только попадутся в руки Новых Священников. Эти самые «священники» произвели на Лунного Стрижа впечатление на всю голову ушибленных недоумков, тупо повторяющих чужие слова, не вникая особо в их смысл. Нет, они верили во весь тот бред, что орали, срывая глотки и брызгая слюной от усердия, но вряд ли понимали, как глупо и нелогично звучат их речи. Но народ слушал, открыв рты и развесив уши, и многие из собравшихся уже готовы были побросать все, и чуть ли не бежать навстречу Пророку. Это казалось бы смешным, если бы Хилл не видел своими глазами, к чему привела доверчивость таких же дураков, а особенно их жен и детей. Если бы не видел невспаханных и незасеянных полей, обещающих в недалеком будущем голод в стране, славящейся плодородием своей земли.
Судя по словам фанатиков, Пророк уже совсем близко, и не позже завтрашнего дня подойдет со своей ордой к Хурригсе. Всего на несколько минут убийца задержался, раздумывая, не проще ли будет подождать жертву прямо в городе, где добраться до проповедника будет несравненно легче, и скрыться потом без малейших проблем. Но представил себе, сколько народу будет расплачиваться за его промедление собственными жизнями, разозлился и обругал своего Тёмного покровителя, вечно алкающего крови, последними словами. А заодно и себя, за трусость. У него так и чесались руки сподобить фанатиков поскорее встретиться с их богом, раз уж они так этого хотят, но вряд ли распаленная проповедью толпа оценила бы его бескорыстную помощь по достоинству.
Неподалеку от северных ворот Лунный Стриж зашел в таверну. Как ни странно, темный душный зал был набит битком — городская стража напивалась с утра пораньше с трогательном единении с бандитскими мордами, городскими нищими и совсем уж невразумительной публикой. Но пообедать ему все же удалось, как и не встрять в одну из многочисленных мелких пьяных стычек. Заплатив изумленному владельцу заведения серебряную монету вперед, он снял себе комнату на три дня. Не то что он собирался тут жить, но переться к пророку под видом менестреля, с ног до головы увешанным оружием стал бы только полный идиот. Да и что за бродяга с парой полных кошелей? Хилл сложил все лишнее попросту на кровать, оставив себе только пару метательных ножей — их наличие не должно было вызвать особых сомнений в его безобидности, — гитару и тощий заплечный мешок с запасной рубахой, флягой и половиной хлеба. С сожалением распрощался с тщательно подобранным снаряжением, навряд ли удастся за ним вернуться, и покинул таверну, не прощаясь, благо спрыгнуть из окна второго этажа на пустой задний двор не представляло проблем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
